Да, пора бы притормозить с этими перепихонами. Как бы я ни любил, когда мне сосут, все это стало головной болью, а у меня и без того проблем хватает.
Даже больше, чем достаточно.
Говоря о головной боли — достаю телефон из кармана, смотрю на экран и вижу время.
Черт.
Теперь я опоздаю. А опаздывать нельзя.
Я не могу себе этого позволить.
Тридцать минут занимает, чтобы протиснуться через трафик кампуса и пересечь город. И я все равно опоздал нахрен. Загоняю байк в последний свободный бокс «Гаража Томми» и глушу двигатель.
Обычно оставил бы его снаружи, но я знаю лучше. Здесь я вырос, и быстро понял: это не тот район Нового Орлеана, где оставляешь что-то на ночь и надеешься увидеть утром.
Поэтому, когда работаю допоздна, загоняю его внутрь — чтобы он был под присмотром. Кроме хоккея, этим байком я горжусь больше всего.
«Indian» пятьдесят третьего года. Мы с Томми нашли его на свалке, когда мне было четырнадцать.
Томми искал старые детали для ремонта, и, раз уж я в тот день работал в мастерской, взял меня с собой.
Байк тогда был ничем — ржавое железо, побитый, полузабытый призрак своего времени.
Но я видел за ржавчиной и искореженным металлом другое. Видел потенциал. Видел, каким он был, и знал, что хочу вернуть ему прежнюю славу.
Потратил все свои сбережения, забрал его, и четыре года восстанавливал. Теперь это уже не тень прошлого, а то, чем я, черт побери, горжусь.
Все, что мог, я делал сам, учась у Томми и ребят, чтобы не тратить деньги на ремонт. Денег тогда у меня не было, и либо так, либо байк сгнил бы до конца.
Да, он может и не самый быстрый, но это классика.
Вневременная.
Таких больше не делают.
Это единственное, что принадлежит только мне. Единственное, к чему отец не сможет дотронуться. И слава богу — все, к чему он прикасается, он превращает в дерьмо. Как болезнь, которая заражает все вокруг.
— Опоздал, — бурчит Томми, не поднимая взгляд от коробки передач «Мустанга». Голос у него хриплый от двух пачек сигарет в день, что он курит с молодости.
Я не знаю, сколько ему лет. Думаю, под семьдесят. Но он каждый день в мастерской, вкалывает больше, чем парни вдвое моложе.
Скорее всего, он будет приходить сюда, пока не умрет.
Его отец открыл эту мастерскую, когда Томми был ребенком, и назвал ее в его честь — чтобы однажды передать сыну. Только на Томми эта династия и закончится: своих детей у него нет.
Лишь мы — несколько парней, что дают ему больше хлопот, чем родные сыновья.
— Да, прости, — бурчу я, снимаю с крючка возле офиса свой замасленный комбез и влезаю в него.
Я ненавижу опаздывать. Это случается редко, тем более из-за… таких «дополнительных занятий». Просто потерял счет времени. Виноват.
Наконец он поднимает глаза от «Мустанга» и смотрит на меня. Лицо обветренное, будто его всю жизнь сушило на солнце. Через лоб тянется ровная полоса машинного масла.
— Думал, мы не будем превращать это в привычку? — он поднимает бровь.
Он говорит про прошлую неделю, когда я опоздал на час из-за того, что дома все пошло к черту, и я не хотел оставлять маму. Естественно, он об этом не знает.
Я никому не рассказываю про личную жизнь. Но если бы и рассказал — то ему. Томми слишком наблюдательный старик. И, по правде говоря, один из немногих людей, кому не плевать на меня.
— Да. Прости, старик. Больше не повторится.
Он что-то мычит, возвращается к коробке передач. Мало говорит, но когда говорит, ты слушаешь.
— Ложись спать, я разберусь. Поздно уже, — говорю я, подходя к «Мустангу» и доставая из кармана черную бандану, чтобы убрать волосы с лица.
Волосы уже слишком длинные, но ни времени, ни лишних денег на стрижку нет. Пару раз думал просто сбрить все к черту — этим летом жарко, как в аду, — но пока не дошли руки.
— Не указывай мне, пацан, — бурчит он, но все же откладывает ключ и выпрямляется. Спина у него уже не та, и после нескольких часов, согнувшись над машиной, он еще более раздражен, чем обычно. Но никогда в этом не признается.
Гордость — странная штука.
— И не указываю. Но если все сделаешь сам, что останется мне? — пожимаю плечами. — Мне нужна работа.
И я не вру, мне нужны деньги. Даже если отец как-то продержится на работе дольше месяца, рано или поздно он все испортит, и все мои сбережения уйдут на оплату аренды.
— Да, знаю. Как мама? — он вытирает руки тряпкой и смотрит мне прямо в глаза. — Все нормально?
— Нормально.
Он не знает всего, что происходит, но догадывается. И это его способ спросить, не спрашивая.