— Мы опоздаем, — выдыхаю я, слова звучат прерывисто, едва различимо. Такое ощущение, будто это говорю не я, будто мой голос мне больше не принадлежит.
— Тогда готовься выдать представление, достойное Оскара, Золотая девочка.
ГЛАВА 17
СЕЙНТ
Я чувствую себя волком в овечьей шкуре, входя на эту вечеринку. Бал. Чертов благотворительный вечер. Называйте, как хотите.
Как будто я ступаю в мир, к которому не принадлежу и никогда не буду принадлежать. Мир, который я, мать его, ненавижу. Эти богатые люди, что хвастаются своими деньгами и вычурными нарядами, лишь пряча за этим тот факт, что внутри они такие же конченные, как и все остальные. Просто маскируют это денежным дерьмом.
— Ладно, — бормочет Леннон, больше себе, чем мне, глубоко втягивая воздух так, что ее грудь приподнимается. Ее взгляд цепляется за официанта, проходящего мимо с подносом бокалов шампанского, и глаза загораются, когда она останавливает его и быстро смахивает бокал с подноса. Очевидно, что для богатых возраст для выпивки не существует. — Мне это понадобится. Хочешь?
— Не, я пас. Я не любитель выпить.
Не буду говорить ей, что скорее утоплюсь, чем выпью хоть каплю алкоголя. Последствия того, что мой отец — алкоголик и наркоман. Я никогда не притронусь к этой дряни.
Она кивает, молчит, подносит бокал к пухлым, накрашенным красной помадой губам и делает большой глоток.
Я довольно ясно представляю, чего ждать от этого фарса сегодня вечером. Но чего я точно не ожидал?
Ее в этом чертовом платье. Черный атлас облегает каждый изгиб так, что у меня слюна течет. Я чуть не подавился, когда только увидел ее, и жар прокатился по телу, когда взгляд зацепился за длинный разрез, тянущийся по бедру, и красные «трахни-меня» каблуки, прибавившие ей несколько сантиметров роста. Даже так она остается маленькой рядом со мной, ее голова едва достает до моей груди, но, черт, в этом платье ее ноги кажутся бесконечными.
Но я не признался, что она чуть не свалила меня с ног сегодня. Вместо этого я ограничился «милое платье», хотя в голове у меня вертелось целое сочинение.
Например, о том, как мой член напрягается в этих идиотских брюках при одной мысли закинуть ее ноги себе на плечи и заставить ее вонзить каблуки в мою спину до крови, пока я ее пожираю.
С подобного не начинают разговор.
— Черт. Вот он, — бормочет она, глаза расширяются. Я прослеживаю ее взгляд через комнату и вижу «его» — ее отца. Сходство между ними поразительное: те же каштановые волосы с рыжим отливом, высокие скулы, яркие зеленые глаза. Одет он так, будто собрался на гребаную церемонию «Оскар», а не просто очередной богатый ублюдок без капли совести и с кошельком, полным денег, полученных далеко не честным путем.
Я чувствую, как она чуть напрягается рядом, выпрямляется, словно воин перед боем, и я делаю то же самое.
Не из-за того, чтобы подражать ей, а потому что сейчас я встречу человека, которого ненавидел почти всю свою жизнь каждой клеткой.
Затаенная ярость раскаленно пульсирует под кожей, грозя прорваться, пока я смотрю на него — беззаботно смеющегося, окруженного богатыми дружками, в дорогом костюме и часах, проживающего жизнь, которую он не заслужил, пройдясь по головам других.
Я сжимаю кулак у бедра, сгибая и разгибая пальцы, когда они начинают ныть.
Мне хочется вцепиться ему в горло и сжимать до тех пор, пока эта ярость не уйдет, но я задвигаю это глубже, прячу под маской на лице. Мне нужно играть в долгую игру.
Мне нужно довести это до конца, иначе все окажется напрасно.
И от одной мысли, что я наконец встречу того, кто превратил мою жизнь в чертов бардак, по спине пробегает острый разряд волнения.
Я взгляну ему в глаза, пожму руку, на которой — метафорическая кровь моей семьи… и он даже не догадается, что я собираюсь разнести в клочья всю его чертову жизнь.
Что я трахну его дочь, заберу ее драгоценную невинность, и ему придется жить с тем, что именно такой мусор, как я, ее испачкал.
Он не поймет до тех пор, пока не станет слишком поздно. Пока я не запятнаю ее полностью и не разрушу.
Эдвард Руссо заплатит за то, что он сделал. Так или иначе.
— Похоже, наш выход, — тихо говорю я.
Ее взгляд резко переходит на меня, и я ухмыляюсь, протягивая руку и перехватывая ее свободную ладонь — ту, что не вцепилась в бокал шампанского так, что, кажется, он вот-вот треснет. Переплетаю наши пальцы.
Ее ладонь теплая и чуть влажная — признак того, что она до смерти нервничает. Даже больше, чем хочет показать мне.