Захожу на кухню и вижу, как он прижимает ее к шкафам, орет ей в лицо, слюна брызжет, рука уже поднята для удара.
У меня все краснеет перед глазами. Я даже не думаю, просто двигаюсь.
В ту же секунду хоккейная сумка падает на пол, я бросаюсь к нему, хватаю за ворот футболки на шее, дергаю назад и швыряю на линолеум.
— Не смей ее трогать.
Сорвавшийся с мамы всхлип эхом гулко разносится по крохотной захламленной кухне. Я сглатываю, давлю в себе бурлящую ярость. Ради нее. Только ради нее.
Ненавижу это. Ненавижу, что это наша жизнь. Что она вынуждена терпеть. И что я сам превращаюсь в него, когда защищаю ее.
И себя ненавижу.
— Не указывай, тварь, что мне делать у себя дома, — бурчит он, поднимаясь с пола.
Сейчас, глядя на него, я едва узнаю того, кем он когда-то был. Даже до «аварии» воспоминаний о нем немного. Он всегда был холодным, отстраненным. А теперь — пустая оболочка.
Длинные волосы, седина, жирные пряди свисают; глаза мутные, безжизненные; под ними темные мешки, придающие болезненный вид.
Он просто спивается насмерть.
И самая поганая часть меня, та, что глубоко внутри, стыдливо, но все же желает — пусть уж скорее сдохнет.
От него несет виски так сильно, будто оно вытекает через поры, когда он приближается, прищурив мертвые глаза.
— А может ты сам свалишь отсюда, Сейнт?
За моей спиной мама вскрикивает. Он смотрит сквозь меня, ноздри раздуваются:
— Заткнись, дура. Ты только и делаешь, что нянчишь его. А он взрослый мужик, пора научиться нормально вести себя.
Я фыркаю.
— Тут ты прав. Кстати, я заплатил за аренду, так что у тебя все еще есть место, где сидеть на жопе и занимать пространство.
Он толкает меня в грудь. Но я едва ощущаю этот пьяный, жалкий выпад. Я уже не тот тринадцатилетний мальчишка, которого он мог колотить.
Теперь у меня на несколько сантиметров роста и сорок фунтов мышц больше. И голова трезвая.
— Сейнт, пожалуйста… иди на тренировку. Все будет хорошо, — шепчет мама, ее маленькая ладонь обхватывает мое плечо.
Мои челюсти вот-вот треснут от того, как сильно я сжимаю зубы.
Я ненавижу это. И ненавижу его.
— Послушай свою мать, — усмехается он, глаза сверкают ненавистью. — Иди, поиграй в свои игрушки. Проваливай. Ты мне тут не нужен.
Он снова провоцирует. Всегда одно и то же.
Но я не ведусь.
Я наклоняюсь ближе:
— Не смей ее трогать. Оставь ее в покое, слышишь?
На его пьяные бормотания мне плевать. Я оборачиваюсь к ней:
— Если он поднимет на тебя руку — звони в полицию, мам. Обещай.
Она колеблется, взгляд мечется между нами, потом все же кивает:
— Иди. Он успокоится, как только я приготовлю ужин, накормлю его. Это была просто маленькая ссора.
Одно и то же, каждый раз.
Он изменится. Он бросит пить. Он не причинит вреда. Он не со зла. Он нас любит.
Одни и те же отговорки. Одна и та же ложь. Так часто, что она сама уже в это верит.
Она жертва его насилия — физического и морального — не меньше, чем я. А может, и больше.
И это рвет мне сердце.
— Я люблю тебя, Сейнт, — шепчет она.
— Я тоже тебя люблю, мам. Всегда.
Мы не можем так дальше жить. Что-то должно измениться. Не только ради меня. Ради нее.
ГЛАВА 36
ЛЕННОН
Я бросаю взгляд на дверь, вздыхаю и продолжаю медленно кататься по кругу по льду, нервно прикусывая губу.
Где он?
Мы всего час назад переписывались перед тренировкой, строили планы на потом, и вот прошло уже полчаса, а он так и не появился.
Он никогда не опаздывает настолько, и, наверное, я не должна волноваться… но все же волнуюсь.
А значит, я не могу сосредоточиться, и уж точно не стоит пытаться отрабатывать прыжки, когда голова забита другим.
Я слишком хорошо понимаю, как настроение влияет на мое катание, и не хочу повторения прошлого раза, когда осталась вся в синяках на бедрах и заднице, лишь потому что пыталась через силу.
И вдруг двери распахиваются, и Сейнт врывается внутрь. Он с грохотом захлопывает их за собой и идет прямо к лавке, швыряя на нее хоккейную сумку так, что я вздрагиваю.
Что-то случилось.
Что-то произошло между нашей перепиской и этим моментом, потому что сейчас передо мной — злой Сейнт.
Плечи его напряжены, челюсть дергается от сжатых зубов. Он садится на скамью и рывками вытаскивает коньки, даже не глядя на меня.
— Сейнт? — тихо зову я. — Что случилось?
Я никогда не думала, что увижу его таким, но за эти недели все же немного узнала. Настолько, насколько он позволил.