Я фыркаю. Мой-то явно больше.
— Тебя хоть волнует, что именно Чендлер все это начал? Что именно он оскорблял меня? Тебе вообще не важно? — ее голос дрожит, и я ненавижу, что они способны доводить ее до такого.
Гнев внутри меня только разгорается.
— Это не место для подобного, Леннон. Я не понимаю, почему ты вдруг ведешь себя как капризный ребенок. Но этот глупый бунт закончится сегодня. Это… — он обводит рукой меня. — …закончится сегодня. Я этого не потерплю. Не устраивай сцену, — его голос низок, полон приказа, и на секунду я боюсь, что она дрогнет.
Но нет. Она выпрямляется, подбородок вздернут, челюсть сжата.
— Вопреки тому, что ты думаешь, папа, моя жизнь не вращается вокруг тебя. У меня есть свои чувства, свои мечты, свои желания. Сейнт — мой парень, и если ты заставляешь меня выбирать, я выберу его. Всегда. Ты потеряешь меня. Ты к этому готов?
— Ты моя дочь. Ты — Руссо. Ты будешь вести себя как Руссо и не опозоришь семью еще больше. Ты не будешь разгуливать по городу с этим мусором. Я ясно выразился? — его слова сочатся ядом, лицо багровеет. Она ударила туда, где больнее всего — и он бесится.
Он тянется к ее руке, словно хочет силой увести ее, но я встаю впереди.
— Не трогай ее.
Его лицо каменеет, он смотрит на меня, затем за мою спину — на Леннон, и делает шаг ближе.
— Я не знаю, кем ты себя вообразил, но это дело между мной и моей дочерью. Советую отойти, пока тебя не вышвырнули отсюда как мусор.
Холодный смешок вырывается у меня из груди, без единой капли веселья. Я уже в двух шагах от того, чтобы действительно дать охране повод выкинуть меня, когда Леннон встает между нами, прижимает ладонь к моей груди и слегка отталкивает назад.
— Он прав. Сейчас не время и не место. Все сказано. Он сделал свой выбор, и я сделала свой.
На миг кажется, что он собирается ответить, сказать что-то омерзительное, но в итоге молчит.
Она права: выбор сделан. И, как всегда, он не в ее пользу.
Леннон крепко сжимает мою руку, и мы вместе направляемся прочь.
— Знаешь, Леннон… — раздается позади гнусное бормотание Чендлера, — если вдруг устанешь трахаться с прислугой, я буду рядом. Смогу выебать тебя, как грязную шлюху, какой ты стала. Жаль, что тогда я не взял то, что мне причиталось.
Я даже не думаю. Отпускаю ее руку и разворачиваюсь.
Ее голос доносится где-то сбоку, отец делает шаг вперед, но уже поздно.
А потом я замахиваюсь и с такой силой бью Чендлера кулаком в лицо, что его голова откидывается назад, и он, пошатываясь, отступает, зажимая нос, который, надеюсь, я ему сломал.
Он не падает. Плюет кровавой слюной мне под ноги — и бросается на меня. Сбивает на пол, издавая из груди рычание.
Мне хватило одного мгновения, чтобы перевернуть его. Теперь я сверху. Мой кулак снова врезается в его скулу, кровь заливает кожу.
За каждое слово. За то, что он сделал с ней. За то, как он пытался ее сломать.
После третьего удара меня оттаскивают в сторону. Грудь вздымается, кулаки горят, а он остается на полу — в крови, с хрипами и стонами.
— Сейнт, Господи… — Леннон бросается ко мне, ощупывает лицо, шею, волосы.
Я ловлю ее взгляд.
— Я в порядке, малышка. Ни царапины. Он даже не успел коснуться.
Потому что он жалкий ублюдок.
Краем глаза вижу, как к нам спешат трое полицейских. Вдыхаю медленно. Ожидал. И оно того стоило.
Ее глаза наполняются слезами. Я рвусь к ней, но охрана держит.
— Сейнт, я боюсь…
Я прижимаю лоб к ее лбу.
— Все будет хорошо. Я готов отсидеть, лишь бы он получил по заслугам.
Я успеваю коснуться ее губ поцелуем, прежде чем наручники защелкиваются на запястьях.
И я не жалею. Ни секунды.
Леннон идет следом за офицером, пока меня ведут к выходу. Но прежде чем ступить за дверь, я оборачиваюсь к ее отцу.
— В отличие от тебя, я всегда буду ставить ее на первое место. Я готов на все ради нее. Однажды она узнает обо всех твоих грязных делишках. И знаешь, кто будет рядом, когда это случится? Я, ублюдок.
ГЛАВА 48
ЛЕННОН
В этом бетонном зале ожидания так холодно, что пальцы на ногах онемели и начали синеть в «лабутенах».
Прошло несколько часов с тех пор, как задержали Сейнта, и большую часть этого времени я провела в слезах, кажется, во мне уже не осталось слез. Я пыталась стереть размазанную тушь с щек влажной салфеткой в уборной, но это мало помогло.
Мои глаза опухли и покраснели, живот скрутило в тугой узел, от чего меня тошнит. И еще я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела. На ногах появились волдыри от того, что я ходила в туфлях на шпильке, но я не могла усидеть на месте, охваченная тревогой.