Челюсти промышленников перестали жевать: потрясла цифра.
— Далее — маис и таро, очень важные культуры для пропитания северо-западных владений компании. На стандартном поле в шестьсот квадратных футов я получил урожай маиса в сто шестьдесят пудов. По моим подсчётам, на полях Кауаи маис принесёт нам двести — триста тысяч гишпанских пиастров. Мы будем выращивать здесь табак, производить соль. Табак, ежели считать очень и очень скромно, даст не менее ста тысяч пиастров в год. Всё сандаловое дерево, растущее на Кауаи, принадлежит, согласно моему договору с королём, нашей компании. Реализация этого товара в Китае — это ещё не менее двухсот тысяч гишпанских пиастров ежегодно. Огромное будущее у сахарного тростника, масляничных орехов кукуй, находящих всё большее применение в медицине. А виноград, апельсины, лимоны, бананы, папайя? Со временем мы пробьём торговые пути и в Кантон, и в Южную Америку, и в Японию, и на Филиппины. Благодаря нашему господству на Сандвичевых островах Россия станет контролировать всю торговлю в этом районе. Вот теперь, друзья мои соратники, когда я изложил вам наши перспективы, вы должны яснее понять, за что мы боремся и что мы собираемся здесь утвердить!
Доктор Шеффер, уставший от продолжительный речи, с облегчением перевёл дыхание. Глаза его лихорадочно блестели, на щеках выступил румянец.
Лещинский, потом Никифоров, Однорядкин зааплодировали.
— Прямо, Егор Николаевич, дух от вашей речи захватило, — покачал головой Филипп Осипов.
— Вот это горизонты! — восхищённо выдохнул Однорядкин.
— Но осуществление этих планов, — вновь вернулся к любимой теме доктор Шеффер, — зависит, как понимаете, не только от нас с вами. Нас должно поддержать в этих планах руководство компании в Санкт-Петербурге, и я не сомневаюсь, что оно нас поддержит. Нас должны поддержать и государь император, и правительство Российской империи. Выпьем же за здоровье благодетеля нашего государя императора!
Теперь уже пили часто — за всю императорскую семью, за Баранова, за доктора Шеффера, жадно закусывали. Попробовали даже спеть хором сочинённую Барановым песню в честь русских промышленников.
Расходились далеко за полночь. С моря задувал свежий ветер. На фактории, где собрались рядовые промышленники, ещё продолжалось гулянье, слышались развесёлые песни. Один из промышленников хотел отметить наступление Нового года ружейной пальбой. Его с трудом удержали, дабы не потревожил деревню.
Доктор Шеффер, проводив гостей, вышел прогуляться к гавани. На «Ильмене» горели огни в нескольких каютах: должно быть, и там веселились моряки во главе с Джорджем Янгом. На стоявшем ближе к берегу «Кадьяке» огней, кроме сигнального фонаря, видно не было. Арестант Уильям Водсворт, вероятно, спал. Так тебе и надо, с мстительным чувством подумал о нём доктор Шеффер. Предатель Водсворт сам выбрал свою судьбу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Борт «Кадьяка»,
1 января 1817 года
Очнувшись и обнаружив себя отнюдь не в русской фактории, а в корабельной каюте, капитан Уильям Водсворт начал усиленно вспоминать, каким образом он сюда попал. Вчера он пил с кем-то из русских, потом пил один, а что же было дальше? Каюта, в какой он находился, была отнюдь не его просторной капитанской каютой на «Ильмене». На его корабле вообще не было такой каюты. Кажется, он на «Кадьяке».
С трудом встав с койки и выглянув в иллюминатор, Водсворт уверился в своей правоте. Он увидел перед собой гладь моря и стоящий поодаль, несколько левее «Ильмень».