— Помню, — придержал его жестом Подушкин, — мне даже досадно стало, как увидел, что корабль капудан-паши после этого залпа в сторону отваливает: такое желание было врукопашную с турками схватиться! Извини, Захар...
— Так и было, — подтвердил Понафидин, — руки чесались. Но командир наш Лукин понимал, сколь опасно средь турок оставаться, и дал команду лейтенанту Макарову, который за парусные манёвры отвечал, выходить из строя турецких кораблей, и это последний его приказ был: убило наповал неприятельским ядром славного нашего Дмитрия Александровича Лукина! А из вражеского кольца сам Дмитрий Николаевич Сенявин на «Твёрдом» нас выручил. Видя бедственность нашего положения, обогнул он голову турецкой колонны и огнём своего корабля отвлёк турок, позволил «Рафаилу» благополучно уйти.
Антипатр слушал этот рассказ с горящими глазами.
— А не было ль страшно вам во время боя? — застенчиво спросил он.
— Нам тогда не до страха было, — сказал Понафидин. — Яков Аникеевич не даст соврать, а только такой энтузиазм в каждом был, такое страстное желание победить, такая вера, что не устоять туркам против русского оружия! И это прежние наши победы, когда брали остров Тенедос и разгромили турок в Дарданелльском сражении, вселили в нас веру в непобедимость русского флота и в счастливую звезду Сенявина.
— Я слышал, — подал голос лейтенант Яновский, — что после Афонского сражения кое-кто недовольство действиями Сенявина выражал: что напрасно, мол, не преследовал он тогда турецкий флот и не уничтожил его окончательно...
— Были такие разговоры, — нахмурился Понафидин. — И среди командиров кораблей наших некоторые так считали. А я думаю, прав был тогда Сенявин. Он предпочёл к острову Тенедосу вернуться, чтобы выручить из осады истекавший кровью гарнизон крепости. Ежели б не вынудил он турок снять осаду, весь гарнизон, шестьсот русских, не смог бы устоять и был бы вырезан. То правда, что окончательно разбить турецкий флот труда не представляло, но простил бы себе адмирал потерю гарнизона в Тенедосе?
— Где же сейчас славный Сенявин? — полюбопытствовал Баранов.
— В отставке, — хмуро сказал Понафидин, — не у дел. И будто бы в опале даже.
— Что ж так, провинился чем? — с большим интересом спросил Баранов.
Понафидин мрачно молчал. Паузу пришлось заполнять Подушкину.
— Разное о том говорят, — уклончиво начал он. — Был слух, что морской министр де Траверсе недоволен им. А ещё говорили, будто государь император разгневался из-за того, что принял Сенявин не поставив его в известность, от офицеров флота в подарок серебряную вазу с памятной надписью — В благодарность за сражение при Афонской горе.
— Я же слышал, — дерзко выступил Яновский, — что причиной опалы было недовольство Дмитрия Николаевича Тильзитским миром с Наполеоном которым все завоевания русского флота у тамошних берегов ликвидировались.
— То вернее, пожалуй, — глухо сказал Понафидин. — Благодаря действиям эскадры Сенявина мы на Средиземном море крепко встали. На острове Корф военно-морскую базу оборудовали. Славяне черногорские и греки в нас братьев и избавителей видели. Русский торговый флаг господствовал тогда в Средиземноморье, и всё это французам очень не по вкусу пришлось. Вот они, воспользовавшись другими своими победами, на суше, и вынудили наших в Тильзите отказаться от этих завоеваний. Как же Сенявин мог одобрить всё это, за что же тогда русские моряки кровь проливали?
— А что, — заинтересованно спросил Баранов, — неужто русское оружие и торговле там помогло?
— Ещё как помогло! — ожил Подушкин. — Да ежели б не ушёл наш гарнизон с острова Корфу, торговля наша и на Черном море, и в Средиземном процветала бы. За те годы, что наш флот там стоял, число русских торговых судов знатно прибыло...
Баранова этот разговор как-то приятно взбодрил своим патриотическим духом. Вот же как, с удовольствием думал он, болели русские моряки за интересы державы в далёком Средиземноморье. Такие, как Понафидин, должны были понять и его чаяние закрепиться на Сандвичевых островах.
Новыми глазами смотрел он сегодня и на Подушкина. До сих пор тот не говорил так подробно об участии в кампаниях под началом адмирала Сенявина. И это было понятно: начало службы лейтенанта в Русской Америке было омрачено гибелью корабля «Нева», и, должно быть, он долго не считал для себя возможным публично вспоминать, что в его морской службе были и другие, весьма достойные страницы.