— Саботаж пуска Бхилаи, Джерри, — недостойная авантюра. Да, я играю в ней свою роль. Но ведь ты меня не спрашивал, нравится она мне или нет.
— Значит, пусть русские опять выигрывают?
Джерри разглядывал Роберта, словно видел его впервые. «Акция ему не нравится, — думал он. Тоже мне критик выискался. Тысячу раз плевать я хотел на твои сантименты. Мы платим деньги. И их надо отрабатывать. Что и как делать буду определять я, Джерри Парсел».
— Подобные «акции» и без того подорвали престиж Соединеных Штатов! Иногда я стыжусь, что я американец. Что же касается Беатрисы…
_ «Престиж», «стыжусь» — клянусь святым Яковом, раньше я никогда не замечал у тебя подобных настроений, — прервал Дайлинга Парсел. Что же касается Беатрисы, то предоставь ей самой решать, каким путем идти в жизни. Уверен, что она не будет стыдиться, что она — американка! И не забывай, ни при каких обстоятельствах не забывай, что отец ее я, а ты — всего лишь ее крестный.
Парсел отчужденно посмотрел на Дайлинга и молча вышел из комнаты вместе с Рейчел.
Глава 19
Прием
Семен Гаврилович Раздеев любил — даже считал своим долгом — по вечерам навещать подчиненных. Изредка, разумеется. Забота о ближних. Знакомство с их бытом. Начальство должно быть в курсе.
Он приходил без приглашений. Уверенный, что ему всегда будут рады. Входил без стука. Уже войдя, спрашивал громко: «В доме есть кто?» Иногда брал с собой жену. Авдотья Саввишна подобные «посиделки» не любила. Отмолчавшись с полчаса, уходила, сославшись то на головную боль, то на хозяйственные заботы. Семен Гаврилович сидел упорно. «Вел, — как говорили потом за его спиной удостоившиеся визита, — воспитательное толковище».
Виктора Картенева Раздеев считал объектом своей особой заботы. Парень молодой. без жены. Оступиться — раз плюнуть. Кроме того, оступится Картенев, а спросят с него, с Раздеева. не обеспечили, товарищ Раздеев. Не оправдали возложенного.
В этот раз на традиционный вопрос Раздеева квартира Виктора ответила молчанием. Семен Гаврилович заглянул во все закоулки, на кухню. Пусто. Чем бы заняться? Раздеев подошел к этажерке. Книги были все серьезные, толстые. На нижней полке лежала красная сафьяновая папка. В нее вставлен новый блокнот. Первые листы исписаны. Чернила свежие. Вероятно, письмо домой. Ну-ка, ну-ка, что пишет домой наш дорогой пресс-атташе?..
Дневник Картенева (как его читает Раздеев):
«… Интересно ли проходят приемы в нашем посольстве? Попытаюсь описать самый свежий в памяти. Он — в честь отъезда одного из советников и прибытия его сменщика.
Пока прием не начался (да и в ходе и его, и после), больше всех суетится и хлопочет завхоз посольства, неутомимый и вездесущий Иван Михайлович Гарбуз. Ведь надо и зал для приемов подготовить, и в ресторане сделать заказ, и виски, коньяк, вина, водку рассчитать, и официантов проинструктировать. А ему это нелегко — образование неполное среднее, английский не знает, — когда-то немецкий учил, но кроме „Вир фарен нах Анапа“ и „Анна унд Марта баден“ ничего не помнит».
На письмо не похоже. Скорее, дневник. А, может быть, где-то тут же лежат и более ранние записи?
На этажерке других папок или тетрадей не было.
Что ж, посмотрим дальше…
«Но вот все готово. Все на своих местах. Без одной минуты семь появляется Бенедиктов и становится на площадке между входом в здание и залом. Он, как обычно, элегантен, — сегодня у него какая-то особенная булавка в галстуке, чуть ли не бриллиантовая. Мол, знай наших. Когда надо, мы можем и умеем вот так. А на лице выражение иное: „Все равно, когда наше время придет окончательно и повсеместно, мы из золота нужники понастроим, ни на что иное оно больше годится не будет“…
Рядом с Бенедиктовым — старый и новый советники. Посол постоит, встречая гостей, минут пять-десять и пойдет на прием — работать. А им стоять все два часа, пожимать руки входящим и выходящим, улыбаться и провожать тоскливыми взглядами официантов, несущих в зал полные подносы.
Теперь гость повалил косяком: дипломаты, журналисты, члены парламента, правительственные чиновники, актеры, писатели, торговцы, фабриканты. Блицы фотокорреспондентов вспыхивают непрестанно.
Через пятнадцать минут зал — сплошной гудящий улей.
… Вон в углу торгпред Семин о чем-то говорит с невысокого роста сухоньким, пожилым индийцем. Это Маяк, главный редактор „Индепендент геральд“. Семин нервничает — в сегодняшнем номере этой газеты опубликована заметка о якобы неудовлетворительном ходе выполнения советско-индийского торгового соглашения. Правда, эта информация пришла из лондонского бюро агентства Рейтер, но ведь опубликовала-то ее „Индепендент геральд“. Между Семиным и Маяком происходит сейчас примерно такой разговор: