— Мы считаем, что этого не хотите делать вы, — срывающимся баском произнес Эрнест.
— Мой юный друг, — Картенев прищурился, заговорил медленнее обычного. — Что значит «мы считаем», «вы считаете»? Есть на свете такая упрямая штука — факты. Возьмите наши мирные инициативы только последних лет. Ни одну из них ваша администрация не поддержала. заметьте, ни единую!..
У выхода из столовой их встретили два парня. У обоих лица заросли обильно волосами от виска до виска. Одеты они были в довольно потрепанные джинсы и безрукавки. Ноги были босыми. Парни о чем-то вполголоса совещались.
— нам сказали, что вы из русского посольства, — обратился к Виктору тот, что был пониже.
— Да, это так, — подтвердил Виктор.
— Очень рад, — парень протянул Виктору руку. Бенджамин Девис, председатель студенческого комитета «Против ядерной смерти». Наш университет расположен в предместьях Чикаго. Мы приехали пригласить вас выступить у нас в понедельник. Вы сможете?
«Возвращаться домой нам все равно нужно через Чикаго, подумал Виктор. — Почему бы и не выступить, если приглашают?».
— В какое время? — спросил он.
— Ровно в полдень, если вам это подходит, — быстро ответил Дэвис. Спасибо, мы вас будем встречать у южного въезда в кэмпус в половине двенадцатого в понедельник.
Дэвис помахал всем рукой и через минуту исчез вместе со своим молчаливым спутником. Меж деревьями несколько раз мелькнул их старенький фольксваген, и все стихло…
Вечером в актовом зале собралось около тысячи студентов. На сцене по обе стороны от вице-ректора расположились иностранные представители. Трое были из Африки, трое из Латинской Америки, и двое — из Европы. Виктор оказался между африканцем и европейцем. Процедура была продумана до мельчайших деталей. Однако случилось непредвиденное. Когда вице-ректор представлял третьего африканца, у правого входа в зал послышался шум. Он постепенно рос, пока в зал не вошли с громкими криками человек десять-двенадцать. Все они были в черных полумасках. Передние несли транспарант, на котором большими буквами было написано: «Черномазые, убирайтесь прочь в свою вонючую Африку!». Из выкриков выделялись: «Назад, на деревья, — поближе к бананам!», «Кандалы и наручники — лучшая одежда для черных!», «Да здравствует ЮАР!».
Виктор увидел, как вице-ректор изменился в лице. Выражение благожелательности сменил откровенный испуг. «Господа! поспешно выкрикнул он в микрофон. — Господа! Прошу вас прекратить эту недостойную демонстрацию и покинуть зал». В ответ кто-то крикнул: «Сейчас мы и тебя пристрелим, жалкий прихлебатель черных ублюдков!». В зал ворвалась еще одна группа в черных полумасках. Эти выплескивали лозунги через мегафон. который оглушал всех сидевших рядом с проходом. Вице-ректор беспомощно бормотал что-то в микрофон, но теперь его совсем не было слышно. В этот момент Виктор увидел, как со сцены сбежал в зал Эрнест. Он подошел к человеку, который сидел в первом ряду вблизи от прохода. Между ними произошел короткий разговор. Человек медленно поднялся, посмотрел куда-то в зал, махнул рукой, нехотя хлопнул в ладоши. Мгновенно поднялись на ноги полицейские, которых раньше не было видно. «Да их тут человек тридцать-сорок!» — подумал Виктор. Полицейские так же медленно, так же нехотя вышли в проходы и стали теснить демонстрантов. делали они это без шума, ловко, профессионально.
«Ничего себе, миленький лозунг — „Да здравствует ЮАР“, возмущалась Аня. — Вот оно, страшное лицо расизма. наглого. Откровенного. Такие вершат уд Линча. Такие носят балахоны Ку-Клукс-Клана. такие — самый прямой и самый верный резерв национал-социализма».
— Я приношу извинения за то, что нас отвлекли от того, ради чего мы здесь сегодня все собрались, — все еще дрожащим голосом произнес вице-ректор. Правда, говорил он это с нервной улыбкой. — В нашей стране каждый волен высказывать все, что он считает нужным. Так что маленький шум, созданный демонстрантами, предлагаю считать ничтожными издержками абсолютной свободы индивидуума. «Представляю, какими издержками нас порадуют в субботу, в наш день», — поеживаясь словно от холода, подумал Виктор.
Впрочем, он ошибся. Правда, народу пришло больше, гораздо больше, чем на все другие национальные встречи — человек семьсот. И единственным нарушителем спокойствия оказался одинокий пикетчик, который ходил кругами перед входом в здание и нес в руках довольно длинную палку, к которой был прибит плакат. Текст на плакате гласил: «Советский империализм единственная и главная угроза миру и свободе!». Пикетчик был хорошо сложенным человеком лет сорока. Он непрестанно жевал резинку и, казалось, не обращал никакого внимания на иронические замечания студентов, спешивших в зал. Одет он был весьма своеобразно: бриджи с сапогами, американская армейская рубашка, советские погоны с одним просветом и с четырьмя звездочками для старших офицеров на каждом, немецкая военная каска времен второй мировой войны. За широченным поясом торчало несколько пистолетов самых различных систем.