Никто не повернулся на ее голос. Все продолжали сидеть, потупив глаза, в абсолютном молчании.
— Теперь о любви и партийном диктате. Моя жена может рассказать в подробностях о том собрании, на котором решалась наша судьба, — Виктор едва заметно улыбался, выжидательно смотрел на Аню.
— Как же, как же! Присутствующим здесь родителям будет особенно интересно об этом услышать, — поддержала его она, пытаясь отыскать взглядом женщину, задавшую вопрос. — Нас познакомили минут за пять до собрания. Потом часа полтора обсуждали достоинства и недостатки каждого из нас. Потом единодушно постановили: «Пара подходящая. А посему — быть ей образцово-показательной коммунистической семьей». Нас, разумеется, и не подумали спросить. Решили — и точка. Так это у нас делается. Вы спросите а любовь? А при чем тут любовь? Любовь — это буржуазный предрассудок. так вот и живем — сколько уже лет прошло. Выполняем решение собрания, крепим изо всех сил семью, ячейку государства.
— Надеюсь, вы понимаете, что это был всего лишь розыгрыш, заторопился Виктор, видя, что аудитория не принимает иронию Ани. Поверьте, нам трудно всерьез отвечать на подобные вопросы. Они звучат для нас фантастически нелепо. Извините.
«Неужели все молодые американцы такие нелюбопытные? думала Аня, пока Виктор отвечал на вопросы. — неужели все они так слепо верят тому, о чем пишут их газеты и трубят их телевидение и радио. Неужели их социальная активность мертва? Страшно. Это же своего рода атрофия вкуса к жизни. Модная западная болезнь, исток которой — пресыщение». Она вспомнила разговор с вице-ректором во время вечеринки на дому у одного из профессоров университета.
— Студенческая жизнь в университете зависит от того, что происходит в окружающей социальной среде, — сказал тогда вице-ректор, поглаживая галстук. — Знаете, как у океанских волн — бывает апогей девятой волны, а бывает и абсолютный штиль.
— Значит, сейчас… — Аня умышленно не завершила фразу.
— Штиль! — сделал это за нее с удовольствием вице-ректор и понюхал пальцы. — Абсолютный штиль.
Вспомнила она и трактовку характера среднего американца, которую слышала от модного нью-йоркского писателя. «У вас в России больше преподавателей английского языка, чем у нас студентов русского. Вы всегда интересовались всем, что происходит в мире. Американец поглощен своей семьей, своим домом, своим автомобилем. Ну, в лучшем случае, его может в какой-то степени интересовать его сосед. И не более того. Вот почему, скажем, война во Вьетнаме была с самого начала крайне непопулярна. Это была не его война. Какое ему дело до Вьетнама?».
Народу в зале заметно прибавилось перед самым началом кинофильма. Кроме документальных, Виктор привез свой и Анин любимый художественный «Сорок первый». Однако не была еще прокручена и половина ленты, а Виктор с недоумением обнаружил, что люди тихонько и медленно покидают зал.
— Может ли быть, что мы настолько психологически несовместимы? — с горечью прошептала Аня. — Смотри, им не нравится то, что мы считаем почти шедевром.
Виктор молчал. «Ну, хорошо, предположим, что сейчас в студенческом движении явный спад, — думал Виктор. — Вполне возможно. не может быть, по-моему, одного — такого студенчества, у которого интереса к жизни, в широком смысле, нет или почти нет. Правда, студенты одного колледжа — это еще не студенчество. Но, дьявол их побери, где же огонь в глазах? Где те ребята, которые сжигали призывные повестки во Вьетнам? Где те парни и девушки, те отчаянно смелые бунтари, которые бросали правду в лицо администрации, не думая о последствиях?».
Уже в фойе Виктора и Аню нагнал парень борцовского телосложения. Он откашлялся. Заговорил страстно, быстро: «Вы не судите по нашему колледжу о всех студентах страны. Здесь учатся в основном отпрыски „денежных мешков“. Я ни за что в жизни сюда бы не попал, если бы не благотворительный фонд моего штата для одаренной молодежи. Но таких, как я, здесь всего 19 человек. Девушки и юноши настоящей студенческой Америки, поверьте мне, это сила. Они против войны. они против расизма. Они хотят дружить с молодыми ребятами из Советского Союза. так и передайте дома — мы хотим жить в дружбе».
Он крепко пожал руку Виктору и Ане и исчез в одном из коридоров.
На улице одинокий пикетчик уныло отмеривал шаги. Светила огромная, ласковая луна. Сквозь дремотную тишину кэмпуса изредка, как бы нехотя, пролетали призывные трели каких-то птиц. Пролетали и замирали в кронах деревьев. Аня и Виктор прогуливались перед сном по дорожке вдоль баскетбольных площадок. Чей-то голос из кустов позвал негромко: «Ты идешь, Паула?». И снова все стихло.