«Как хорошо, что здесь есть такие парни, — подумала Аня. — Только вот много ли их?». Вслух сказала:
— Странно как-то. Что, спят все, что ли? При такой луне, при таком тепле, при таких райских запахах?
— Вот как раз сейчас ты очень ошибаешься, — тихонько рассмеялся Виктор и, чувствуя, что рука Ани, которую он держал, напряглась, быстро поцеловал ее в щеку, потом в губы. Просто им здесь надоедает за день. И сейчас они сели в машины и разъехались кто куда. На озера — помнишь, мы довольно долго ехали вдоль них. В местные пабы. На киностоянки. наконец, просто куда-нибудь в окрестные леса. ты помнишь, как мы с тобой любили бродить летом ночью при луне по Нескучному?
— Тоже мне, публика! Бензин не жалеют, шляются в своих автоколымагах по ночам, — проворчала Аня. И, отвернувшись от Виктора, улыбнулась. Ибо сама сознавала, что не права…
— Как ты думаешь, много здесь таких парней, как этот, последний? все же не удержалась она от вопроса.
— Хотел бы надеяться, что немало, — ответил Картенев. Очень хотел бы…
И еще он подумал, что на чикагском телевидении ему выступать было куда интереснее, чем в этом сытом и таком благополучном, таком безмятежном «Храме наук». В тысячу раз труднее. Но и интереснее. Тогда последний телефонный вопрос был, пожалуй, единственным нейтральным, не враждебным. «Сэр, что произвело на вас наибольшее впечатление в Америке?» Картенев молчал, задумавшись. Ведущий мельком взглянул на часы.
— На ответ у вас есть двадцать пять секунд. Итак, что произвело на вас самое сильное впечатление в этой стране?
— Да, да, — словно перебирая в уме воспоминания, сказал Виктор медленно, негромко. — Конечно, встречи с американцами.
Если бы время позволило, он рассказал бы о мимолетной встрече в Бауэри. Они ехали на автомобиле в Нью-Йорк с Левой Елиным, вторым секретарем консульского отдела. В город попали в начале шестого вечера. Час «пик» только начинался, но машины уже ползли со скоростью сонной улитки. Ему захотелось размяться. Лева оставался за рулем, а Виктор вышел и побрел по тротуару вдоль каких-то довольно мрачных строений — не то складов, не то покинутых жильцами домов из-за их явно аварийного состояния. Прямо поперек тротуара лежали люди. Стояла теплая осень. Лежавшие спали, курили, спокойно разглядывали вереницы автомобилей. Одеты они были по-разному: в старые, видавшие виды тройки и дырявые свитера и изрядно потрепанные джинсы. У одних под головой лежал кирпич, другие укрывались несколькими толстенными газетами. Трудно было определить возраст этих людей. Все были с могучей щетиной, темно-серыми от пыли и сажи лицами. И никто не обращал никакого внимания на «одинокого чудака», который по своей собственной доброй воле решил глотать клубы копоти вони, дабы «познать истину». так Виктор сам думал о себе и, улыбаясь, неспешно продолжал идти. Он не заметил, как перед ним возникла фигура высокого, тощего старика. С красными воспаленными веками, длинными космами сальных седых волос, одетый в неопределенного цвета рваную рубаху, в пижамные штаны, которые поддерживала повязанная поверх них бумажная бечевка, он являл собой в высшей степени странное и, вместе с тем, живописное зрелище. Картенев остановился. Какое-то время они изучали друг друга.
— Извините, ваша честь, — заговорил неожиданно приятным баритоном старик, — некоторым образом сижу на мели.
— Как же это? — решил поддержать разговор Виктор.
— Не выдержал жизненных бурь, потерпел кораблекрушение.
— Кем вы были по профессии?
— Кем я только не был! — он пожевал прокуренными зубами, помолчал. От управляющего компанией морских перевозок до подметальщика улиц.
— А семья?
— Моя команда — жена. дочь — вся пошла на дно. Я еще, слава Иисусу Христу, на плаву. Да недолго уж осталось скитаться по морю жизни.
— Но почему, почему? — вырвалось у Картенева.
— Эх, ваша честь, добрый вы человек, — словно утешая Виктора, произнес кротко старик. — Откуда мне знать — почему? Великая это, впрочем, штука — уметь в жизни принимать достойно оплеухи судьбы. Вот я лично легче их принимаю, когда приму внутрь стаканчик-другой грога.
Собеседник молчал. тогда старик сморщил лицо в просящей улыбке и плаксивым голосом протянул: «Ваша честь, предоставьте старому морскому волку заем в размере одной зелененькой. Вам — не в великую убыль, а мне во благородное спасение. Выпью глоток за вас, глоток за себя, глоток за Президента. У меня в душе один Президент — Господь Бог. Все остальные никчемный балласт».