Я бегло просматриваю протянутый им листок бумаги. Что ж, ничего не скажешь, логично, занимательно, полезно.
Да-а, с одной стороны, его предложение, вроде бы, прямо связано с нашей помощью Индии, с пропагандой этой помощи, а с другой — индийский журналист, советское посольство… Щекотливо, ведь верно? Могут сказать: „Купили!“…
В таких случаях, как этот, особенно остро чувствуешь недостаток опыта, незнание уже сложившейся практики.
— Вы знаете, мистер Картенев, — прерывисто шепчет он, ни одно правое издательство такую книгу не опубликует. А левые — все нищие.
Мне страшно хочется сказать ему что-то теплое, ободряющее. Ведь я же вижу, что это честный, порядочный человек, друг. Я уверен в этом на девяносто девять и девять десятых процента.
Но я отвечаю ему так, как, видимо, отвечают в таких случаях все третьи секретари всех посольств:
— Вы, пожалуйста, оставьте этот планчик у меня. Я подумаю, посоветуюсь, и, скажем, через недельку сообщу вам свое решение…
Со стороны все это выглядит убедительно, солидно. А по существу маленький и слабо ориентирующийся в обстановке чиновник становится в царственную позу дипломата великой державы.
И вдруг, махнув рукой на все этикеты, я улыбаюсь моему новому знакомому и говорю:
— Знаете что? Вообще-то от меня мало что зависит, но я от всей души постараюсь вам помочь. Как вы думаете — какой вариант был бы для вас наиболее подходящим?
— Видите ли, — в раздумьи, неуверенно отвечает он, — если бы вы смогли купить у меня тираж этой книги…
— А сколько это будет стоить?
— Ну, если отпечатать десять тысяч экземпляров, это будет что-нибудь около пяти тысяч рупий.
Мы тепло прощаемся. „В конце концов, — думаю я, когда он уже ушел, черт с ними — с деньгами. В конце концов, это мой трехмесячный заработок. ничего страшного“, — твержу я себе и поднимаюсь на второй этаж, к Раздееву…
Мой рассказ о предложении свободного журналиста Раздеев выслушал молча. Когда я закончил, он посидел еще так, молча, некоторое время. резко встал, и заложив руки в карман пиджака, заходил по комнате. остановился передо мной, слегка раскачиваясь сноска на каблук, и, чуть ли не с улыбкой, начал:
— Виктор Андреевич, родной ты мой, извини меня, но вот что значит зелено-молодо! На днях ты с Раттаком встречался. И можно сказать, для дела, для нашего общего дела от этой встречи пользы никакой. Теперь, здрасьте, пожалуйста, Сардан — свободный журналист! Мы этого человека не знаем? не знаем. Он пришел к нам впервые? Впервые. А что это за человек? И с чем и зачем он пришел. Этого, дорогой Виктор Андреевич, мы с тобой тоже не знаем. А может, у него во время этого разговора в кармане магнитофон работал?
— Да у него не только карманов или чего-нибудь в карманах, у него, по-моему, и исподнего-то не было, — сказал я.
— Постой, постой, добрый молодец.“ Раздеев поднял руку вверх как регулировщик, останавливающий движение. — Исподнее! вот ты пообещал купить у него тираж будущей книжки. Ну, пообещал, во всяком случае, подумать об этом. И если будет возможность — купить. А что это за книжка? Мы видим только какой-то приблизительный план. А может, он никогда в жизни и не напишет такой книжки? А может, он и писать-то вовсе не умеет?
— Ну, если он ее не напишет, не будет никакого разговора и о покупке тиража. А что он писать умеет, это ясно, я видел вырезки с его публикациями в центральной прессе. Много вырезок.
— А ты уверен, что это его публикации? — голос Раздеева звучал почти зло.
— Уверен.
— Почему?
— Потому что в одной из газет вместе с его статьей была помещена и его фотография.
— Ну, знаешь, Виктор Андреевич, ради провокации можно пойти на все.
— Но какая же провокация, Семен Гаврилович? Я понимаю подвергать определенные вещи сомнению разумно. Но ведь так можно дойти до того, что засомневаешься и в собственном отражении в зеркале.
Раздеев усмехнулся. На мгновение в его глазах засветился дотоле мне не известный кровожадный огонек. Но только на мгновение. Он сел рядом со мной на диван, положил мне на плечо свою тяжелую руку.
— Виктор Андреевич, дорогой мой! Работа за границей дело сложное. Сомневаться и не доверять. не доверять даже самому себе — вот путь к успеху! Уж я-то знаю! Я, брат, тертый „мидак“. Не первый десяток лет по всяким заграницам толкаюсь.