Раджан не слышал, как Беатриса вошла в палату, как села у него в ногах на кровать. Повернув голову, он сначала увидел расплывчатое темное пятно. Медленно пятно превратилось в силуэт женщины, силуэт — в Беатрису. В темноте профиль ее был строгим, холодным, незнакомым. Она сидела неподвижно, глядя в стенку, поверх его головы. А он смотрел на ее лицо, и оно казалось ему таким чужим. «Вот мы и бредем в потемках, не видя один другого, — подумал Раджан. — Неужели так вот и слепнет душа?». На какое-то мгновение он опять почувствовал острое болезненное жжение в груди. Когда он включил свет, увидел, что по щекам Беатрисы текут слезы.
— Ты плачешь? — изумился он. И подумал при этом, что, вероятно, слезы отвечают и его нынешнему настроению.
— Я плачу? — удивилась и Беатриса. И, коснувшись пальцами щек и глаз, нервно рассмеялась. — И правда — плачу.
Она взяла руку Раджана в обе свои ладони и, наклонившись, целовала его пальцы. «Что-то неладное со мной творится, — думала она. — Смех не вовремя, слезы не вовремя».
— Как твои дела? — Раджан любовно теребил ее волосы. Ты совсем забыла меня, не была последние пять дней. Я правильно сосчитал?
— Ты правильно сосчитал, Радж, милый, — он никогда не видел, чтобы она так неуклюже торопилась, — но я же влезла по горло в предвыборную кампанию.
— Как, уже?
— Конечно, милый. Совсем не за горами первичные выборы. Почва начинает дымиться. Иногда я словно иду босиком по раскаленной сковороде.
— Какие-нибудь новости насчет заговора против Кеннеди.
— Еще какие, — Беатриса понизила голос, нагнулась к уху Раджана. — За полторы тысячи долларов один из сотрудников ФБР рассказал, что ниточка тянется к «Коза ностре».
— Думаю, что сами-то они слишком мелко плавают, — с сомнением протянул он. — Вряд ли он им по зубам.
— Ты прав, — поддержала его она. — За этим стоит кто-то очень крупный. Мафия так, на подхвате. Или для отвлечения внимания.
— Кто же этот очень крупный? — Раджан задумчиво смотрел в потолок, который теперь не наводил на него прежнюю тоску. Скорее — эти очень крупные.
— Через две недели этот человек за сто тысяч обещает передать мне документы.
— Почему он тянет?
— Мне самой это очень не нравится. Объясняет тем, что сейчас у него нет доступа к этим документам.
— Что ж, две недели срок не такой уж большой, — Раджан поудобнее устроил голову на подушке. — А какие прогнозы на выборы?
Беатриса махнула рукой.
— Обычная история. Оптимисты уже делят портфели, ты знаешь об этом из телепередач. Пессимисты, те подсчитали все наши потери и пришли к выводу, что огромные усилия не стоят столь плачевных итогов. И это ты знаешь из тех же телепередач.
— Тогда чего же я не знаю? — улыбнулся Раджан. — Того, что произойдет н самом деле? Но того не знает никто, кроме Господа Бога.
— Ты не знаешь, например, что Бобби Кенеди делает особую ставку на молодежь, — она вновь наклонилась к нему. — Или того, что республиканцы готовятся установить тайно в нашей штаб-квартире подслушивающую аппаратуру. И мы их в самый неподходящий для них момент разоблачим. Здорово?
— Здорово! — согласился Раджан. — Этот Бобби, видно, парень хоть куда.
— Умница, смельчак, — подхватила Беатриса. И осеклась. Впрочем, ничего особенного. Опыт рождает мудрость, как любит говорить мой отец.
Раджан, казалось, не обратил особого внимания на ее восторженные эпитеты в адрес младшего Кеннеди. А она — бывает же такое! — по-настоящему открыла для себя Бобби в случайной беседе с ее отцом, на которую Джерри отнюдь не случайно пригласил Беатрису. Темой разговора был XXVI съезд КПСС, итоги X пятилетки и планы XI. Она не произнесла ни слова, но ни слова и не пропустила. Когда Бобби ушел, отец как бы мимоходом спросил:
— Ну, как он сегодня тебе показался?
Она медленно повернула к Джерри свои глаза, и он увидел, что это были глаза искренне потрясенного человека.
— Профессор Бжезинский по сравнению с ним провинциальный олух. А ведь Бобби не кремленолог. Нет, эрудиция. И память, память. Вы говорили, а я, знаешь о чем все время думала? Откуда он черпает все эти данные, цифры, прогнозы? Ничего похожего в нашей прессе я не видела.