Виктор и Раздеев проводили американцев до автомобиля.
— Рад знакомству, — твердил Раздеев, пожимая руку Парселу. тот рассеянно промычал односложное «Иес».
Дайлинг, похлопывая Виктора по плечу, поинтересовался:
— Как поживает Раджан-младший? Ведь вы с ним частенько видитесь, не правда ли?
— Отлично поживает! — ответил Виктор, удивленный осведомленностью Дайлинга.
— Привет ему от меня и от Беатрисы передайте, — крикнул американец уже из автомобиля. Машина выкатилась из посольского компаунда, помчалась вдоль широкого зеленого бульвара.
— Я этого Бенедиктова пригласил бы партнером в бизнес, проговорил Парсел.
«Получился бы самый интересный в мире альянс!» — зло подумал Дайлинг.
Когда Раздеев и Виктор вернулись в посольскую приемную, посол и Сергеев стояли у окна. Бенедиктов, взглянув на входивших в комнату, быстро и громко сказал, видимо, завершая шедший до этого разговор:
— Прошу через все, подчеркиваю — все! — доступные вам каналы проверить: действительно ли «Индиа стил лимитед» собирается продавать сорок девять процентов акций завода. Разумеется, если их лобби удастся протащить через парламент соответствующий законопроект.
Сергеев коротко кивнул: «Сделаем!» быстро вышел из приемной. посол вопросительно посмотрел на Раздеева и Виктора.
— А Дайлинг-то — шустряга! — воскликнул Семен Гаврилович. — Дух первооткрывателей нас, видите ли, роднит.
— Дайлинг — исполнитель, — Бенедиктов прошелся по комнате. Умный, коварный, но всего лишь исполнитель. Мозговой трест — другие. Мозговой трест — Парселы…
Из дневника посла:
«Сегодня в 12.00 по приглашению администрации посетил „Каравати сехран хоспитал“, где работает большая группа советских врачей. Во время посещения филиала госпиталя произошло примечательное событие — рождение стотысячного (с момента открытия больницы) ребенка».
Бенедиктов, как почти все здоровые люди, не любил посещать медицинские учреждения и особенно больницы. После обследования у своего лечащего врача, визита к больному родственнику или товарищу выходил на улицу с чувством облегчения, с трудом скрываемой радостью.
Этот госпиталь был детским. В стороне от вместительного, светлого филиала — родильного дома — начинались корпуса с палатами для маленьких мучеников. глядя на крохотных уродцев, на их истерзанные проказой, туберкулезом, рахитом тельца, на боль, страдание, ужас в глазах детей, Бенедиктов едва сдерживал слезы…
Поскольку госпиталь обслуживали советские врач и и лечение было бесплатным, в него стекались пациенты со всех концов Индии. Везли не только детей — по приемным дням с утра выстраивались очереди в милю длиной — дети, взрослые, старики. Всех больных не детского возраста приходилось направлять в бесплатные муниципальные, благотворительные, монастырские больницы. И, хотя те были всегда переполнены, иного выхода не было: однажды допущенное нарушение могло легко стать прецедентом, прецедент — практикой. Приходилось быть непреклонным, жестоким — ради спасения гуманнейшего из учреждений. Иногда Олег Андреевич Тарасов, главный советский врач, отказав тяжело больному человеку, плакал, закрывшись в своем кабинете. Потом шел продолжать прием. Энергичный, ласковый, веселый, он и сейчас сопровождал посла в обходе.
— Там у нас особо сложные случаи, — Тарасов кивнул головой на ответвление коридора, шедшее вправо, — так что, Иван Александрович…
Бенедиктов, сжав зубы и покрывшись испариной, молча пошел по коридору направо. Тарасов неотступно следовал за послом, который не спеша брел по палате маленьких смертников. На попытку Тарасова что-то пояснить, бенедиктов так безнадежно махнул рукой, что главврач замолчал на полуслове…
Перед отъездом из госпиталя Ивану Александровичу пришлось принять приглашение индийского менеджера на традиционную чашку индийского чая. Сам менеджер — кругленький, маленький, лысенький — волчком вертелся вокруг посла. Так и светясь радостью, он сыпал сообщениями на чистейшем английском о получении советского оборудования и установке его в отделениях госпиталя. Подъехавший к этому времени заместитель министра здравоохранения Индии, человек рыхлый, грузный, согласно кивал, закрыв глаза. Иван Александрович держал обеими руками блюдце с чашкой, смотрел на уже подернувшийся пенкой светло-шоколадный напиток — чай с молоком. Когда менеджер, наконец, иссяк, желчно сказал: