— Ты же понимаешь, что они это сделают накануне выборов? — дробно барабаня пальцами по столику, воскликнул он.
— И я на их месте сделал бы то же самое, — спокойно ответил Парсел на нервное замечание Кеннеди.
— Но если мы не среагируем на этот возможный ход Кремля, обязательно среагируют наши противники.
— Святой Петр свидетель, это может стоить миллиона-другого голосов, в раздумье протянул Джерри. — ты знаешь человека из ЦРУ по фамилии Рудзатске?
— Рудзатске, Рудзатске, — несколько раз повторил Кеннеди. — нет, не помню. Где он и что он?
— Он — посол в одной из южноамериканских стран, — ответил Джерри. — Я встретил его во время поездки в Рио на моей персональной конференции наших послов региона.
— Да, да, знаю, — теперь уже с интересом смотрел на Парсела Кеннеди. — И что же он?
— Этот Рудзатске — толковый парень. Он изложил мне довольно любопытную теорию возможной внутренней и внешней политики США по отношению к Москве, а также к нашим союзникам.
И Джерри пересказал Кеннеди суть своих бесед с Рудзатске.
— неглуп, неглуп этот твой парень из ЦРУ, — быстро проговорил Кеннеди. — Теперь я запомню его фамилию. Но его идея требует существенной разработки и доработки. А мне надо упредить русских, чтобы не потерять те миллионы голосов, о которых ты говорил. И упредить не только русских, но и политических конкурентов.
— Что же, ты хочешь их упредить сегодня же? Сам выдвинешь предложение о замораживании? — Джерри с любопытством смотрел на Кеннеди. — Решишься и на такой шаг, только бы победить на выборах?
— А что посоветуешь ты, Джерри?
— Что бы я ни посоветовал, в вопросах столь кардинальных ты же всегда поступаешь по-своему, — негромко засмеялся Джерри.
— Это так, — улыбнулся Кеннеди. Меньше всего в жизни меня могла бы устроить роль марионетки.
«Наш мальчик очень самостоятелен, — подумал Джерри. Самостоятельно в поддавки с Кремлем играть хочет. Черта с два я дам ему это сделать. Пока я жив, клянусь святым Иосифом, с Кремлем в Америке никто не будет играть в поддавки».
Один из двух наших собеседников в салоне Кеннеди (им был не хозяин салона) знал досконально все, о чем писали газеты города — цели их путешествия — в течение последних двух месяцев. Это была не просто разрозненная атака на Кеннеди, но хорошо спланированная травля. Травля, рассчитанная на то, чтобы соответствующим образом настроить обывателя, вызвать у него к моменту приезда в город президента не просто неприязнь к нему, а ярую ненависть. В передовицах и комментариях Джона Кеннеди называли «настоящим левым», «опасным проходимцем», «хитрым вором», «прокоммунистическим Иудой», «пятидесятикратным болваном».
Если бы президент прочитал хотя бы десятую часть пасквилей, появившихся в прессе города накануне его приезда, он почти наверняка отменил бы свой визит. Но он их не читал, ни одного из них. И когда 22 ноября, в одиннадцать часов 37 минут его «боинг» остановился у главного здания аэропорта Далласа, он сошел на землю с трапа под руку с ослепительно прелестной Джекки, улыбаясь так, как только может улыбаться человек, уже проживший сто счастливых лет и собирающийся прожить еще так же и столько же. В теплых солнечных лучах празднично вспыхнули трубы оркестра. Грянул торжественный марш, который вскоре сменили хаотичные рукоплескания. Семилетний сын и пятилетняя дочь мэра города в одежде переселенцев восемнадцатого века преподнесли Джону и Джекки Кеннеди огромные букеты бордовых и белых роз. Небольшой хор, состоявший из юношей и девушек, исполнил старинную песню приветствия. Беспрестанно щелкали затворы фотоаппаратов, приглушенно жужжали моторы кинокамер, телевизионные мониторы разных компаний сталкивались, мешая друг другу. «Кажется, у нашего Джона заметно улучшилось настроение, — подумал, глядя на Кеннеди, Парсел. — Ну что ж, сейчас еще предстоит торжественная встреча в самом городе». По протоколу встречи Джерри полагалось ехать в девятой машине кортежа. Когда они уже сидели на заднем сидении новенького «кадиллака», Беатриса спросила отца: