— Господин премьер-министр, — заговорил он. — Еще один, на первый взгляд, казалось бы, пустяк. Но, насколько я понимаю, в деле укрепления или, наоборот, ослабления индийско-советской дружбы — пустяков нет, не так ли?
Неру, внимательно слушавший его, едва заметно кивнул.
— Так вот, поскольку в этом деле пустяков нет, считаю своим долгом, господин президент, просить вашей помощи в обуздании газеты «Хир энд дер». На ее полосах в последнее время поселился бешеный дух антисоветизма. Только за этот месяц «Хир энд дер» поместила об СССР четыре статьи — одна другой хлеще; клевета, вымысел, ложь. Венчает это сегодняшняя заметка. Вот, не угодно ли посмотреть, господин премьер? — И с этими словами Бенедиктов протянул через стол еще пахнувший типографской краской номер «Хир энд дер».
Взгляд Неру сразу упал на отчеркнутый синим карандашом двухколонник под заголовком «Советский посол насаждает рабский труд в Бхилаи». Премьер стал внимательно читать, — как если бы он уже не прочитал эту заметку за час до встречи с Бенедиктовым: «…Нам сообщили из заслуживающих доверия источников, что советский посол в Индии г-н Иван Бенедиктов недавно вновь побывал в Бхилаи, где провел секретное совещание с руководством строительства. На совещании стоял вопрос о максимальном сокращении стоимости работ при завершении первой очереди завода. Рекомендации посла Советов были конкретными и впечатляющими: привлечь на работы женщин и детей, снизив таким образом расходы вдвое.
Г-н Бенедиктов, получивший определенный опыт по части рабского труда в известный и достаточно сложный период истории Советов, волен предлагать рекомендации в пределах одной шестой части земли. Что же касается Индии, то мы сами сумеем наметить пути наименее безболезненного развития нашей промышленности. Сами — без людоедских подсказок полномочного представителя державы, назойливо рекламирующей себя самой высокогуманной на этой планете…» Неру молча возвратил газету Бенедиктову. быстро записал что-то у себя на календаре. Извинившись, вышел в маленькую соседнюю комнату, снял телефонную трубку, набрал номер. Сказав что-то на хинди, он секунду-другую слушал ответ. Видимо, кто-то возражал. Премьер резко и громко повторил то, что он уже только что сказал. Повторил еще раз. Бросил трубку, пробормотал: «Раттак распустился вконец. Ну ничего…» И, вернувшись в кабинет, после краткой паузы, уже улыбаясь, обратился к Бенедиктову: — Не стоит обращать внимание на клевету мелкого пакостника. Кто его всерьез принимает?
«Да вся оппозиция, — хмуро подумал Бенедиктов. — Она-то уж постарается раздуть из клеветы мелкого пакостника очередной крупный антисоветский скандал».
«Русские, — думал Неру, — едва ли не самая любопытная нация на земле. Из пепла до могущества — за полвека. Взять хотя бы этого Бенедиктова. Ничего особенного вроде бы — человек как человек. Из крестьян „пролетарского происхождения“.
Однако иным сиятельным вельможам я не посоветовал бы вступать с ним в состязание ни по уму, ни по хитрости, ни по хватке. Я Кембриджский университет кончил. Он, насколько помнится, ничего, кроме какого-то сельскохозяйственного колледжа. Впрочем, это характерно для его поколения. Эрудитом я бы его не назвал — во всяком случае, Софокла от Эврипида он едва ли отличит. Но дипломат-практик он — отличный. Вот только своей ортодоксальностью — и в речи, и в поведении — может вызвать раздражение…» «Иногда мне кажется, он считает меня законченным вахлаком, — думал Бенедиктов о Неру. — Правда, бывало, что в кругу своих министров он пел мне и дифирамбы. Бывало… Когда он искренен, этот не по годам энергичный старец? Недруги величают его многоопытным хитрецом. Да, со многими политиками сталкивала меня жизнь. Этот, пожалуй, самый выдающийся».
Неру вышел из-за стола и, проводив Бенедиктова до двери, обнял его одной рукой за плечо, заглянул ему в глаза. Вдруг нахмурился, — что-то вспомнил, всплеснул руками, хлопнул себя слегка ладонью по лбу и, восклицая: «Ай-ай! Забыл! Забыл, старая развалина. Вот уж воистину стар становлюсь», — подвел Бенедиктова к невысокому круглому столику, стоявшему у окна, усадил на диванчик, сел рядом.
— Дорогой мой Иван Александрович, — начал он, смешно выговаривая эти трудные для него русские имена. — Хочу от души поздравить вас с шестидесятилетием. не буду говорить панегирики, не люблю я их, да и не нужны они нам с вами. Пусть-ка другие потрудятся, да сделают хоть пол-столько на благо наших стран. Вам я хочу пожелать лишь одного здоровья. И вот вам от меня и от моей семьи небольшой презент! — он встал, открыл стенной шкаф, достал оттуда приготовленный накануне жезл из слоновой кости и черного дерева.