На стенах — старинные щиты, клинки, шлемы, ружья. На столе тарелки, кубки, сосуды из потускневшего от времени серебра…
Любимая столовая Неру. Сюда допускаются лишь родственники и самые близкие друзья. для всех прочих — обычных гостей (а их тысячи) — есть парадная столовая «шик-модерн».
За одним концом стола сидит Неру. За другим, метров за пять до него Маяк. В центре между ними — Шанкар.
— А ты меня кусаешь в своем журнале все злее и злее! премьер смеется, разглядывая принесенную Шанкаром карикатуру.
Она помещена на обложке последнего номера «Шанкарз Уикли». На ней изображен голый Неру с фиговым листочком. На листочке надпись: «Социализм». Премьер, у которого ввалился живот и торчат наружу ребра, недоуменно смотрит на тучного, наглого, шикарно одетого господина. Подпись к карикатуре: «Богатство идей и просто богатство».
По давнишней традиции, Шанкар дарит Неру все оригиналы карикатур, в которых тот фигурирует. Ими уже увешан почти весь рабочий кабинет премьер-министра на втором этаже рядом со спальней и часть коридора.
— Я сатирик, — Шанкар ухмыляется. — Дай повод — я родную матушку укушу так, что и королевская кобра позавидует.
— Да, поводов, конечно, слишком много, — невесело улыбаясь, соглашается Неру. — В общем — «и ты, Брут»!
Он задумывается, лукаво подмигивает Маяку и, обращаясь к Шанкару, говорит: — Ну, хорошо. Допустим, ты стал премьером Индии. Что бы ты предпринял?
— Я бы попытался строить социализм!
— А я что, по-твоему, строю? Возьми хотя бы один завод в Бхилаи. И другие стройки с помощью русских…
— Строительство предприятий в государственном секторе это совсем не то. Это… — Шанкар морщит лоб, силясь вспомнить что-то, — это… Вспомнил, вот: это строительство государственного капитализма. Так говорит мой друг Алар из «Ред Бэннер». Так оно, видимо, и есть на самом деле.
— Твой Алар — марксист, — морщится Неру. — Я Маркса всего прочел, как ты отлично знаешь, лет сорок-сорок пять тому назад. Индии социализм по Марксу не подходит в силу многих причин. Мы строим социализм своим путем.
— Через всемерное укрепление капитализма, — сердито говорит Шанкар. А фермер без земли, а Индия без хлеба и риса.
А землевладельцы в Монте-Карло сукно зеленое рвут, в Токио по модным притонам шляются, дорогих девок любят. А рабочий получает в месяц пятьдесят — от силы сто рупий — едва хватает один раз в день покормить семью полуотбросами. А предприниматель в день — пятьдесят миллионов. Едва успевает бухгалтерская братия купюры приходовать. А треть всей нашей валюты — на банковском счету американского посла в Индии. И никто не знает, как и когда мистер Гэлбрайт пустит этот козырь в действие…
— Лучше бы не говорить о социализме вообще, — негромко замечает Маяк. — Лучше бы простому народу работу дать. Вон русские — они о своем социализме трубят. Но они ведь и дела делают!
«Работа, хлеб, социализм, — Неру усмехается мысленно, смежив глаза, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Легко сказать — „попытался бы строить“. Строить — значит частного предпринимателя — к ногтю. Экспроприация, национализация, красная революция и на ее штыках — их социализм. Ну нет, лучше уж потихонечку укреплять государственный сектор, сделать кое-какие уступки фермерам.
Вперед, к прогрессу — да. Но осторожно, осторожно и еще раз осторожно, чтобы в гонке ненароком себе шею не сломать…
Россия на одном полюсе, Америка — на другом. Индия — золотой экватор»…
— С нашим социалистическим ничегонеделанием мы дожили до того, слышит Неру раздраженный голос Маяка, — что многие активные борцы за освобождение говорят: «Лучше бы уж мы не освобождались. При англичанах материальный уровень был выше».
Кощунственно звучит, не так ли? Однако это заявляют люди, сидевшие в тюрьмах не меньше нашего. Значит, не такой они видели в те годы свободную, новую Индию. да и я, признаться, не такой ее представлял.
«В чем же я не прав? — думает с горечью Неру. — Что я проглядел? И когда, двадцать пять лет тому назад? А может быть, еще раньше, когда пытался лишь в воображении своем рисовать Родину свободной, сильной, цветущий?
Правые орут, что я коммунистический наймит, предавший интересы своего класса, а, следовательно, и страны, и народа.
Левые вопят, что я распоясавшийся реакционер, который, прикрываясь левацкой фразой, демагогией, обманывает пока еще невежественную нацию.
И те и другие требуют предать меня политической анафеме, лишить власти.
Где же ошибка, в чем, когда? Может быть, мне следовало бы решительно взять курс на безоговорочный эксперимент? Но какой? Русский? Нельзя ни в коем случае. Американский? Ни в коем случае нельзя. Первый — потому что это противоречит моим убеждениям, воспитанию, происхождению, классовой принадлежности, наконец. Второй — потому что это противоречит интересам миллионов индийцев…