— Теперь дегустация! — воскликнул Теннисон. — Борщ и пирожки!
Сенатор и издатель надели поварские колпаки и фартуки, взяли в руки половники и стали разливать в тарелки всем желающим дымящийся наваристый борщ. Им помогали несколько женщин, которые предлагали к борщу сметану, раздавали пирожки. Два бармена в разных концах зала наливали в крошечные рюмки водку. Аня вызвалась помогать женщинам. Минут через десять она вернулась к Виктору несколько обескураженная.
— Что случилось? Тебя обидели? — Картенев извинился перед собеседником, взял ее за руку.
— Нет, не то. Эти женщины, они сначала приняли меня за свою, сказали, что, видно, новенькая, что они меня не знают.
— Они эмигрантки?
— Да, — Аня удивилась, что он так легко это определил. Когда они узнали, что я — из посольских, они сначала немного растерялись, а потом замкнулись. Но я успела узнать, что ансамбль приглашен из ресторана «Русская чайная комната». Вот и весь мой разговор с бывшими соотечественницами, — она улыбнулась как-то виновато.
— Стоит ли расстраиваться? — Виктор обнял жену. Она благодарно заглянула ему в глаза: «Да, я чуть не разревелась. Их вон сколько, все как по команде — раз! — и замолчали». «Уверяю тебя, у них гораздо больше оснований держать слезы наготове. Впрочем, бог с ними. Давай пройдемся, на людей посмотрим, себя покажем».
Своеобразная публика собралась в тот день в демонстрационном зале издательства «Теннисон и Теннисон». Владельцы ресторанов, винных магазинов, сотрудники издательств, дегустаторы, шеф-повары. Кое-кто приехал даже из других городов, правда, не очень издалека. Знакомились с Картеневым охотно, беседовали радушно, звали в гости. За каких-нибудь полчаса левый нагрудный карман пиджака Виктора распух от визитных карточек…
Дрейфуя по залу, Картенев приблизился с Аней к Теннисону и Киветту. Издатель широко улыбнулся: «Эмори, познакомься с моими новыми друзьями миссис Анна Картенева, мистер Виктор Картенев, первый секретарь, пресс-атташе русского посольства в Вашингтоне». «Рад, — осклабился сенатор. — Рад». «Мистер Киветт, — заговорила Аня, чуть размереннее, чем обычно. — Вы первый американский сенатор, с которым я встречаюсь очно. Пользуясь этим, хочу вам заявить…» «… что безудержная гонка вооружений, — подхватил „мистер Улыбка“, — ставит мир на грань ядерной катастрофы. Я угадал? Нет, вы скажите, я угадал? Вы это хотели сказать?». Он снял фартук и колпак, взял рюмку водки, опрокинул содержимое в рот, причем сделал это лихо, и вновь спросил: «Так угадал?». «Вовсе нет, серьезно ответила Аня. — Я хотела заявить вам, как представителю высшей законодательной власти, что, как и многие мои друзья, я люблю Америку Твена и Сэлинджера, Уитмена, Хэмингуэя и Фолкнера. И не люблю Америку…» — Аня увидела умоляющее выражение лица Виктора: «Помолчи! Иногда молчание золото!». Незаметно подмигнув ему, продолжала: «И не люблю Америку Джона Берча и Джима Кроу!». «Мы с вами абсо-лют-ные единомышленники!», — воскликнул облегченно сенатор и поцеловал Ане руку — галантно, напоказ. Кто-то из фотографов успел поймать этот момент объективом. Вспышка. Еще вспышка сенатор поцеловал русской другую руку. «А ваша жена — отлично промаринованная штучка! — восхищенно прошептал на ухо Картеневу Теннисон. И сколько перца на кончике ее языка!». Тут же Виктор задал вопрос Киветту: «Как вы думаете, почему моя жена назвала имена только писателей?». «Хм… Действительно, почему?» — задумался сенатор на мгновение. И сам ответил: «Полагаю, их знает всякий. Книг, может, и не читал, а фамилию слышал. Поэтому?». «Ну, а Джейн Фонду, Стэнли Крамера, Дина Рида — их разве знает не всякий?». «Тогда… почему?». «Потому, — Виктор машинально взял наполненную рюмку, повертел ее, словно примериваясь, какой точкой ободка приложить ее к губам, поставил назад на поднос, — что у нас их знают не хуже (а иногда определенно лучше), чем на их родине». «Классиков — да. А современников?». «Знаю статистику, — бесстрастно сообщил Картенев. Нет ни одного даже среднего писателя США, который не переводился и не издавался бы в СССР». «Вон куда гнет этот супружеский дуэт, — отметил про себя Киветт. — Под третью корзину хельсинкских соглашений критическую мину подводит — мол, мы саботируем. Что ж, поговорим».
— Что из того следует?
— Как — «что следует»?! — воскликнул Виктор, может быть, несколько более горячо, чем он сам хотел бы. «Нервы, старик, нервы!» — Я на полках книжных магазинов Нью-Йорка и Чикаго и Вашингтона что-то не заметил переводы книг не только средних писателей, но даже лучших наших мастеров.