Эта догадка была подобна ледяному душу. Он посмотрел на свои руки — длинные, изящные пальцы, привыкшие к перу и рукояти меча, — и на мгновение ему почудилось, что на них ложится тень покойного дяди Эллаиры. Осмонт тоже начинал с «благих намерений». Осмонт тоже считал, что он лучше знает, как управлять этой страной и как «направлять» Эллаиру. Осмонт тоже изолировал её, подрезал ей крылья, убеждая всех — и прежде всего самого себя, — что так будет лучше для королевства.
Холодный пот выступил на лбу Д’Марио. Он всегда презирал Осмонта за его мелочность, за его жажду власти, за то, как он мучил Эллаиру. Но сейчас, планируя за спиной жены интриги против её ближайших друзей, он осознал, что вступает на ту же самую тропу.
Разве не это делал тиран? Убирал неугодных, расчищал пространство вокруг трона, оставляя правителя в вакууме, где единственный источник информации и поддержки — он сам.
Он посмотрел на чернильницу. Она больше не казалась ему маленькой крепостью. Она выглядела как колодец с ядом.
«Я не он», — яростно прошептал он в пустоту кабинета. «Я люблю её. Моя преданность абсолютна. Я отдал бы за неё жизнь, в то время как Осмонт отдал бы её жизнь за корону».
Но разум, этот безжалостный судья, тут же парировал: «Но ты готов забрать у неё то, что ей дорого. Ты готов лишить её радости, смеха Жизеллы, поддержки Рейнхольда — всего того, что делает её Эллаирой, а не просто функцией на троне. Ты хочешь кастрировать её мир, чтобы он стал безопасным и предсказуемым. Ты хочешь превратить её в ту самую «куклу», которую так удобно оберегать».
Д’Марио почувствовал тошноту. Если он уничтожит её окружение, если он превратит её жизнь в стерильную пустыню под своим контролем, то кого он будет любить? Тень той женщины, которую он встретил?
Он вспомнил её глаза, когда она смотрела на друзей — в них был свет, который он, Д’Марио, не всегда мог ей дать своим холодным спокойствием. И если он погасит этот свет, чтобы «защитить» её от тьмы, не станет ли он сам главной тьмой в её жизни?
Он медленно положил перо обратно на резную подставку. Его сердце все еще сжималось от тревоги — он по-прежнему не доверял Рейнхольду и презирал хаос Жизеллы. Но теперь к этой тревоге добавился страх перед самим собой. Перед тем чудовищем, которое пряталось за маской заботливого мужа и мудрого советника.
Кроваво-красный бархат стен теперь казался не защитой, а запекшейся кровью всех тех связей, которые он едва не начал резать.
Д’Марио закрыл лицо руками. Ему нужно было решить: останется ли он её опорой, которая стоит рядом, или станет её клеткой, которая смыкается вокруг.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов