Он подошел к стене, где высился массивный книжный шкаф. За его стеклянными дверцами ровными рядами стояли не только книги, но и бесчисленные папки с бумагами — отчеты, донесения, карты. Там была зафиксирована правда о мире, лишенная сантиментов и прикрас. Д’Марио провел кончиками пальцев по корешкам, чувствуя вкус власти, которая рождается из знаний и контроля.
Медленно он прошел к своему рабочему столу. В центре его внимания оказалась чернильница — массивная, резная, выполненная из темного металла и камня. Она была похожа на маленькую крепость, хранящую в себе жидкость, способную одним росчерком пера менять судьбы людей. В этом кабинете он чувствовал себя архитектором, и сейчас его чертежи требовали немедленной корректировки.Д’Марио сел в кресло, и его взгляд снова упал на массивную чернильницу. Осознание собственного бессилия в юридическом поле жгло его изнутри. Рейнхольд и Ванора не были его пешками — они сами были игроками, коронованными особами иных земель. Он не мог просто отправить их в ссылку или нагрузить поручениями. Они были здесь на правах гостей, на правах «друзей», и именно эта их неприкосновенность делала их в глазах Д’Марио еще более опасными.
Они были как паразиты, которые присасывались к мягкому сердцу Эллаиры, пользуясь гостеприимством и старой привязанностью. Рейнхольд со своими вечными сомнениями и Ванора, чья преданность была сомнительна по определению. Они могли уехать в свои королевства, но их влияние оставалось здесь, в письмах, в советах, в тех мыслях, которые они сеяли в голове его жены.
А Жизелла… Одно упоминание её имени заставляло его челюсть сжиматься. Эта женщина была как песок в идеально отлаженном механизме. Сегодня она здесь, завтра — на другом конце континента, а послезавтра снова возвращается в объятия Делии, смеясь над устоями и приличиями. У неё не было корней, не было ответственности, и именно эта её неуловимость лишала Д’Марио возможности нанести прямой удар. Её нельзя было купить или запугать должностью.
Он смотрел на кроваво-красный бархат стен и понимал: если он не может действовать официально, он будет действовать иначе. Интриги, слухи, тонкое манипулирование фактами. Если нельзя возложить обязанности на королей других стран, можно создать такие обстоятельства в их собственных землях, которые заставят их забыть дорогу к Эллаире.
Д’Марио взял перо, чувствуя его тяжесть. Его кабинет, этот теплый полумрак, должен был стать местом, где плетется паутина.
«Если они короли, то у них есть враги», — подумал он, и тень улыбки коснулась его губ. «У каждого трона есть оппозиция, у каждого государства — пограничные споры. Я не могу приказывать Рейнхольду, но я могу сделать так, что его собственная корона начнет жечь ему голову настолько, что ему станет не до дружеских визитов».
А Жизелла… её слабостью была Делия. Д’Марио знал, что самая крепкая цепь — это та, которую человек надевает на себя сам. Он найдет способ использовать эту привязанность, чтобы сделать Жизеллу предсказуемой. Или изгнать её навсегда, представив это как выбор самой Делии.
Он окунул перо в чернильницу. Черная капля сорвалась вниз, как приговор. Он защитит Эллаиру. Даже если для этого ему придется развязать пару тихих войн за пределами их границ.Разрушить дружбу с теми, кто помог ей вернуть корону? Со стороны это выглядело как вопиющая неблагодарность. Но Д’Марио видел это иначе. Для него помощь Рейнхольда или Жизеллы была лишь случайным совпадением интересов в прошлом. Сейчас же, когда трон возвращен, они стали обузой. Он считал, что они «играют в дружбу», в то время как управление государством — это не посиделки у камина, а холодный расчет.
Он откинулся на спинку кресла, и кроваво-красный бархат словно поглотил его силуэт.
«Осмонт был безумцем, — убеждал он себя. — Он хотел подчинить её своей воле. Я же хочу освободить её от влияния тех, кто может её подставить. Он разрушал её дух, я же строю вокруг неё крепость».
Но в глубине души Д’Марио понимал: крепость легко превращается в темницу, если ворота заперты снаружи.
Жизелла, Делия, Рейнхольд — все они были частью души Эллаиры. И, вырывая их из её жизни, он неизбежно будет рвать по живому. Сможет ли он остановиться? Или его стремление к «идеальному порядку» превратит его в того самого монстра, от которого он так яростно хочет её защитить?
Он снова посмотрел на бумаги в шкафу. Там были тайны всех присутствующих. И соблазн использовать их, «ради её же блага», становился почти невыносимым. Он не хотел быть Осмонтом. Он хотел быть её спасителем. Но история знала немало спасителей, которые сжигали города, чтобы те не достались врагу.Д’Марио замер, так и не коснувшись пером пергамента. В тишине кабинета, нарушаемой лишь едва слышным треском свечей, его собственная мысль прозвучала в голове подобно грому: «Чем я сейчас отличаюсь от Осмонта?»