- Ну-ка, красотки, молодухи, раздвиньтесь, дайте старику возможность посидеть промеж вас, погреть свои кости, от ревматизьмы ослобониться, - сказал дед Пантелеймон, занося ногу над скамейкой, где уже сидели девушки.
- Садитесь, садитесь, тольки шоб ваша старуха про гэто не узнала, а то волосы нам на головах повыдергивает, - сказала самая симпатичная и самая образованная девушка Валя, приехавшая недавно из Могилева, после окончания десятилетки. Девушки, хохоча и прыская, раздвинулись, старик Пантелеймон уселся, крякнул и сплюнул на пол.
- Ну, будем здоровы, - сказал Василий, поднимая стакан.
- За нашего солдатика! - предложил дед. - Шоб ён у нас и остался, опосля службы. Я уже яго полюбил, он мне как сын родной.
Я пригубил стакан, хлебнул немного и закашлялся.
- Ну что гэто за солдат, защитник Родины? - насупился дед.
- Я не пью, - заявил я и положил стакан на стол.
- Да выпей с нами, я прошу тебя, - сказала Марыся, стоя у печки. Она вообще не садилась к столу, а только смотрела, кому что подать, если перед кем миска окажется пустой.
- Не буду, - упирался я. - Мне возвращаться в часть, будет пахнуть, посадят на губу. Я -то считай в самоволке, без разрешения ушел из части. Помилуйте, люди добрые.
Дед Пантелеймон расплакался. Крупные пьяные слезы покатились по его морщинистому лицу.
- Ты не хотишь нас уважить, ты брезговаешь нами, а мы такие же христиане, как и ты и твою коцомолию мы уважаем. Я ...вот что, я и сам не пропущу ее, родненькую, сквозь мое старое горло до тех самых пор, покедова ты, солдатик, не уважишь нас.
- Выпейте, уважьте нашего дедушку, видите, он весь слезами покрылся, пожалейте яво, - отчеканила самая молодая Лёдя. - Ничего с вами не случится, а если чего и будет, мои сестрички откачают вас.
- Не приставать к солдатику, ен правильно делает, что не хлещет, как вы, алкаши несусветные, - сказала хозяйка дома.
Но гость немного отхлебнул и снова поперхнулся. Девушки захлопали в ладоши.
Вася снова окосел и затянул какую-то заунывную песню. Девушки вскоре попрятались по своим конурам. Василий моргнул и сказал:
- Пойдем, хочешь бим-бим? Выбирай, какая больше нравится.
- Я этим не занимаюсь, - заявил я.
- Эх ты! мне бы твои годы. Ну, как хошь, дело хозяйское. Но знай, мы твои друзья, просим к нам в любое время дня и ночи: угостим, напоим и бим-бим устроим, ежели надумаешь.
14
"Милые, добрые люди, эти белорусы! нам, хохлам, пример с них надо брать, - думал я, пролезая в дырку через забор из колючей проволоки. - Хотя мы вовсе не хохлы, мы русины, отколовшиеся от России шестьсот лет назад. Сегодня в ночь снова дежурить. Что-то часто, вне всякого графика пан Узилевский меня посылает. Почему я так ему не нравлюсь?"
Я отдежурил с 23 до 07 утра, а в 09 приехал капитан и начал проводить занятия по электротехнике. Это был единственный предмет, в котором он чувствовал себя как рыба в воде; в метеорологии не разбирался совершенно, но считал своим долгом давать указания, делать замечания, вносить поправки и только всегда путал, а путаница приводила к отрицательным результатам.
Солдаты расселись, кто куда, потому что помещение было слишком тесным для десяти человек.
- А почему не все? - спросил капитан, выпучив глаза.
- Славский с ночной смены, - сказал Черепаня.
- Позовите его, - приказал Узилевский.
- Слушаюсь!
Я вошел в землянку и, приложив руку к пилотке, отрапортовал о том, что он прибыл.
- Почему вы не явились на занятия?
- Я с ночного дежурства, товарищ капитан, - сказал я.
- Сержант Шаталов!
- Я сержант Шаталов, - руки по швам.
- Пошлите Славского мыть котлы на кухню после отбоя, дабы он не хвастался больше ночным дежурством. Это должно войти в привычку, это должно стать нормой, понимаете? - сказал капитан, скривив жирные губы. - А вы, товарищ ехрейтор Касинец, садитесь, конспектируйте, каждое мое слово записывайте, а я проверю после занятий.
Кто-то хихикнул при слове "ехрейтор", но капитан не слышал этого: он уже диктовал какую-то формулу из толстого учебника для вузов.
Наказание в виде мытья котлов на кухне было самым унизительным для любого солдата. Если тебя посылали мыть эти самые котлы по графику, никто не обижался: любое дежурство по графику было обычным явлением и воспринималось, как обычный нелегкий труд.
Я ничего не мог возразить командиру, хотя командир ждал этого возражения, как никогда раньше. Дело в том, что я все еще раз в неделю, пользуясь увольнительной, посещал школу, успешно сдавал зачеты и капитан знал об этом. Запретить просто ни с сего, ни с того, он пока не решался, он избрал другой метод, этот метод состоял в том, чтобы довести подчиненного до ручки, как говорится, и когда подчиненный заявит о несогласии с чем-то, наказать его еще сильнее.
От бессонных ночей и переживаний у меня начались головные боли вперемежку с учащенным сердцебиением. "Все, - подумал я, - мне тоже не миновать Новинок. Как и тысячам других солдат, мне придется закончить службу в сумасшедшем доме. Надо бежать к врачу. Срочно, несмотря ни на что. А может, дезертировать? Но куда денешься, поймают, - посадят. Сколько лет дадут, интересно? Нет, этот путь не годится. Тогда родителей совершенно замордуют, да и все село будет знать: такой-то, сбежал, не захотел служить в славных вооруженных силах, рехнулся, наверно.
Может, написать министру обороны? рассказать, как издеваются над солдатами? Да что толку? Если сам маршал Жуков колотил генералов перчаткой по лицу в присутствии подчиненных, значит, так оно и должно быть. Никакой демократии (а что такое демократия?) в армии нет, и не может быть. Советский солдат рассуждать не должен, он может употреблять только несколько предложений: есть! так точно! слушаюсь! Для чего Ленин придумал заградительные отряды? Для того, чтобы солдаты не смели думать, даже о том, что такое жизнь и сколько она стоит. А великий Сталин даровал им единственное, но великое, почетное право - умереть за Родину, за него, за Сталина".