Ник уловил чужое движение — за окном. Резко перевёл автомат туда и уставился прямиком в блестящую бусину объектива. Объектив находился в парящем за стеклом дроне. Ник в этот момент был напротив окна, прижатый к стене приближающимися трупами, от которых уже отваливались сорванные автоматной очередью куски мяса. За спиной Ника теперь была только стена — высокая стена лестницы.
Тот, кого он всё это время искал, не был тут. Он корректировал действия своих солдат черёд дрона и видео, потому движения у них были не такие слаженные. И заметил это Ник только тогда, когда снова оказался в ловушке. Это открытие настолько потрясло его, что он не заметил очередного удара — на этот раз не такого неповоротливого, а резко, по ногам. Чем — не успел понять, но рвануло так, словно в место ниже колена вцепился боевой пёс и тут же отпустил, едва не вырвав кусок мяса. У Никиты подкосились ноги, и тела в едином порыве потянулись к нему — добить, закончить, разорвать. Он осознал главный просчёт — на всё здание он оставался последним живым человеком. Сотым.
Ник снова расплылся в улыбке, быстро сорвал с себя маску, швырнул её в жадные руки, что тянулись к нему, и направил дуло в свой рот, в нёбо, а потом спустил курок. Патроны ещё оставались.
Глава 17
В комнате не включали искусственный свет. Окошко находилось под потолком, к тому же забрано решёткой. Но это были лишь декорации — они оба знали, что, если бы Глеб хотел, он бы сбежал снова. За окном сгустились сумерки, скудный свет попадал в комнату, похожую на больничную палату. Хотя места тут было много, но из мебели только старая пружинная кровать, припаянный к полу стол. Даже стул Леонид принёс с собой — поставил напротив кровати и сел верхом. Глеб всё равно оставался в униженном положении — с полчаса назад его завернули в смирительную рубашку. Из занятий в этом карцере были только бумаги по новой жизни Глеба: имя, история. Жизнь подробнее любой автобиографии. Глеб надеялся только, что тот человек никогда не существовал, а не заменяется им сейчас.
Голова Глеба была закрыта бинтами полностью, даже для дыхания оставили только дыру. Из-за бинтов постоянно чесался нос и Глеб то и дело пытался чесать его плечом. Он не знал, что происходило снаружи. Ему не только не рассказывали — он не спрашивал. Внешний мир отсекло, он попал сюда как в чистилище и был спокоен. Чего-то такого он от Леонида и ожидал. И сейчас совсем не хотел слушать того, о чём Леонид пришёл поведать. Если бы тут был ещё хоть один стул, Глеб бы, наверное, пнул его в боса.
— Нас тоже трое было, — начал Леонид, словно давно уже эту историю рассказывал, но потом пришлось прерваться и сейчас продолжал с того же момента. — Я по большей части из-за девчонки ввязался. Мы оба её любили, она нас дразнила только. Но в шестнадцать даже это было круто, ярко… а если это ещё и кровью подкреплено… Лиза, знаешь, в детстве увидела, как мальчишки убивают котёнка. С тех пор переклинило её. Но идея была Данила. Он по сути на слабо её взял… всё время её доставал, но она всё равно его как-то больше… предпочитала. На видео наткнулась. Ей было плохо, она не могла нормально общаться, заметно подорвало это её. Мне было неприятно, но по сути… да, так происходило. Полиция не успевала ловить тех, кто с людьми такое делал, а тут кошка… А Данил и сказал — ну а чего, давай их так же.
Леонид рассказывал, как психотерапевту. Словно пациентом тут был он, а не Глеб. Тот молчал — первое время ещё пытался отвечать, но тогда и бинтов не было, и смирительной рубашки. Леонид стал слишком нетерпим к любому непослушанию. Он спешил впихнуть в Глеба все свои знания, словно отведённый ему срок становился всё короче.
— А первая кровь, она в голову-то как бьет… Я сначала храбрился, выделывался. Думал, сломаюсь. Но мне это понравилось чуть ли не больше, чем им обоим. Не, мы не убили. Просто тоже кости поломали, поиздевались… Я стал специально такие видео искать, где животных мучили. А потом брал у отца тачку, мы надевали маски и шли «поиграть». К тому времени я уже чего только не пробовал, но круче этого не было. Мы ведь тоже и по роже получали, и с разрезом от уха до носа я тогда походил — мудила один херанул… Но это было круто. Чего я тебе объясняю, ты знаешь.
«Нет, не знаю, — подумал Глеб. — Но понимаю, что вы никого не защищали, потому что не сломанных зверей подбирали. И не перевоспитывали живодёров. Делали то же, что подражатели — били тех, кого сами приговорили».