— У отца уже тогда бизнес был. Он видел, что что-то не то творится. Пару раз мне морду бил, чтобы я одумался. Обещал друзьям моим ноги переломать, если ещё раз рядом со мной увидит. Да толку-то… Как у пса пытаться свежее мясо отобрать.
А потом у Данилы мать убили… громкая история была. Поймали троих… а их там не трое было, и все это понимали. Потому что у них была банда. Так один из них к Даниле в школе подошёл и прямо так говорит: «Да я мог на её похоронах нассать на её гроб, и ничего бы мне не сделали». Нашли, короче, козлов отпущения помладше… им и дали немного. А эти, понимаешь, на свободе остались. Ну мы оба сообразили, что Данил делать будет. Снова я первый предложил — говорю, однажды надо было попробовать. За щенков да кошек людей убивать западло было, а за маму сам бог велел же.
Глеб почувствовал, как похолодело в желудке. Потому что представил себе лицо того самого Данилы после этих слов. Когда до вчерашнего ребёнка, подростка, дошло, что они делали всё это время. Что за друг у него. И что с этой дороги уже не свернуть. Что вот сейчас надо ломать себе жизнь и на одной чаше весов мама, родная. А на другой… а на другой ничего. И всем тем, чем они занимались вроде как для благого дела он убрал у себя выбор. Он не мог отказать. Если он за кошек людям ломал руки, то за маму и правда должен был убить.
— Меня бы с нынешними мозгами и туда… У Данилы убивают маму, а потом в течение нескольких недель парней из группировки находят… ну или не находят. Мы ж тогда себе офигеть умными казались. Подстраивали будто самоубийство. Но я сейчас понимаю, что менты, наверняка, понимали все. Просто им лень было нас ловить… знали, чем кончится. Ну и понимали, конечно, не только менты. Некоторые ведь из тех с города валить пытались. Данил и Лиза у меня на даче тогда контовались — хоть сутками их у дома карауль. А отец… отец совсем вызверился. Отп**дил так, что глаз один не открывался, рожа опухла. Мне кажется, он уже рукой на меня махнул тогда… потому что и он кроме как воспитывать — ничего не пытался. Ты уже понял, чем всё кончилось?.. Что для нас это были просто мрази, а чьи-то тоже сынки… Маски, прозвища, команда Чертей — похер. Нас быстро вычислили. И нашли быстро. И до фонаря им было, что территория с дачей охранялась… омон бы не пропустили, а этих ребят — пропустили… Вот ты, Глеб, наверняка думаешь, что был в аду. Я спорить-то не буду. Да только грехи твои не так тяжки и не дай бог тебе того ада, в который я тогда попал. Мы с детских соплей вместе были… или может в том возрасте это ощущается острее. Только, знаешь, херово… херово было, когда при тебе самых дорогих тебе людей на части рвали. А со мной всё как-то мягче… я ещё не понимал, чего они. Я, знаешь, готов уже был подставляться за своих, лишь бы их перестали мучить. Подо всё подставиться… оказывается, за меня выкуп хотели. Ментам отец не мог сообщить, потому что тогда бы им и рассказали, что я делал. Я не знал… Когда меня выкупили — они ещё живы были… отец тогда столько денег спустил… а я до того момента думал, что нахер ему не сдался. А за них… за них, понимаешь, заплатить было некому. Так вот… лежу я в больничке, прихожу в себя. И стоит сном забыться — вижу, как их трупы в промёрзшую землю зарывают… вижу, что Данилу ещё живьём. Вижу, как они умирают. И мне казалось, что это во мне нервы. Снится всякое… но спасать их надо. Да только когда туда менты приехали — не было там никого. А я думаю, а может и правда… может звали они так. Взял, да нашёл то место, что снилось… И они там. Замёрзли, даже толком разложиться не успели. И раны аккурат где мне снилось. Даже те, о которых я знать не должен был.
Хотя голос был чуть хриплым, но твёрдым — Леонид плакал. Ловил большими ладонями крупные слёзы, растирал по лицу, словно грязь. Будто не осознавал этих слёз — не до них было. Глеб по-прежнему не хотел всё это слушать, на душе погано было. Даже не столько от услышанного, сколько людей потом, после этой истории, страдало, умирало, билось вот за это. За этого человека и то, что ему в своё время хороший психоаналитик не попался. Даже то, что Глеб сейчас был в этой палате, связан и без права голоса — тоже следствие той истории, которую Леонид так и не пережил.
И всё же обо всём этом Глеб думал в отрыве от тех убийств, которые были совершены их руками. В том, что те смерти были нужны или справедливы — он не сомневался. Претензии вызывали скорее методы, которыми действовал Леонид. Но и об этом Глеб молчал. В представлении Леонида наверняка после собственной смерти не изменится ничего, просто теперь Глеб будет отыскивать нужных людей, перешивать их, тренировать. С другой стороны… неужели Леонид не видел этого будущего?