Она оправила юбки, улыбнулась и чинно прошествовала мимо в сторону библиотеки, размазывая не высохшие слёзы. Держать лицо. Перед этим мерзавцем Эми предстать слабой не имела права. Дайнар на её приготовления лишь фыркнул, но ничего не сказал. Хоть одна светлая черта этих варваров — равентенцы не склонны к мелочным издёвкам.
Дайнар любезно отворил перед ней дверь. Бастард, полупричёсанный, без плаща, в расстёгнутом камзоле, расположился на обычном месте. Низкий стол с золотой гравировкой был завален желтоватыми и сероватыми свитками, там же покоилась стопка фолиантов в разноцветных переплётах, которую венчала ещё наполовину полная чашка с равентенским шоколадом. От чашки поднимался ароматный пар, и Эми в очередной раз поймала себя на мысли, что ей хочется немного отпить.
— Эминора Тадор, — заметил он, не отрываясь от чтения очередной хрупкой бумажки.
«Меринас, к сожалению, Вордер», — хотелось ответить, но вместо этого Эми присела в глубоком реверансе с ровным «Ваше Величество».
— Пир будет через два дня, но половина приедет как всегда раньше, чтобы побольше поесть за королевский счёт. Готовьтесь выполнять их прихоти. Мевалле и Брине я уже сказал, что делать. Вы, Эминора Тадор, ответственны за обслуживание лейкхольских лордов… и гриденских. Всю знать тех мест знаете?
Уже заготовленное «будет исполнено» с губ так и не слетело. Он же это не серьёзно? Она назначена прислуживать лорду Гридена?
— При всём почтении, Ваше Величество, — она даже выдавила из себя улыбку, — вы думаете, это разумно?
— М? — беззаботно промычал бастард, отхлёбывая из чашки.
Эми тоже в мыслях отпила, отчего разозлилась ещё больше. Дурацкий шоколад.
— Вы считаете, это разумно назначать меня прислуживать моему дяде, который лишил земель и титула моего отца?
— Думаете, он оскорбится? — поинтересовался Меринас всё так же беззаботно и сделал ещё глоток.
Эми сдержалась. «Думаю, оскорблюсь я», — хотелось сказать.
— Вам-то отчего оскорбляться, Эминора Тадор? — будто прочитал мысли. — Вы выросли среди простых людей. Вы играли с детьми сапожников и пекарей.
Он смотрел ей прямо в глаза своими безмятежными светло-зелёными глазами. Он совершенно не был похож на покойного короля. Он был похож на проклятую лису. И о, Эми ужасно жалела, что так и не научилась охотится на лис, когда милый её Вадек предлагал. Когда Вадек ещё был жив. Когда Меринас ещё не дал против него показаний о краже.
— Будет исполнено, Ваше Величество, — новая улыбка, очередной реверанс.
Похоже, она всё-таки несчастнее отца.
***
Это было очень, очень глупо — добровольно шагать в темноту. Даже не в темноту в привычном её понимании, а в колышущуюся завесу магии, что скрывала вход в заброшенные подземелья визидов. Том добился своего, нашёл их. Хозяева ушли, магия иссякла почти вся — остались лишь тускло светящиеся на стенах туннеля знаки, в которые повстанцы тыкали грязными пальцами, и несколько обвалившихся мозаик, до которых и вовсе теперь уже никому не стало дела.
Все эти люди весьма нечистоплотны и невоспитанны, как на вкус Роака. Если человеку даётся шанс познать прекрасное — разве не должен он шансом воспользоваться? Созерцать. Не разбрасывать по мраморным полам пришедшее в негодность тряпьё, не предаваться пьянству… не мочиться по углам, когда есть места для этого отведённые. Один раз Роак и вовсе чуть не наступил на трупик птицы. Разве можно было ожидать от безграмотных крестьян чего-то иного? Но Роак отчего ожидал. Хотя бы в душе тех, кто борется за свободу, могло для разнообразия поселиться немного благородства.
Роак находился здесь уже какое-то время: точнее сказать он не смог бы — в подземельях нет ни солнца, ни звёзд. Он не ведал о существовании этого места и уж тем более не собирался сюда приходить. Роак по своей воле вообще бы не вышел из дома, дожидаясь вестей из дворца. Зачем бы ему? Вариров в городе теперь почти не было, они разбили лагерь за рекой, а тем, что остались, врываться в чужие дома явно наскучило. Вот только Том оказался упрямым. И весьма убедительным. За каких-то десять с лишком минут ему удалось изменить состояние Роака от почти позабытого спокойствия до абсолютно беспочвенного беспокойства. Воистину беспочвенного. Жаль, это стало ясно лишь сейчас.
В подземельях ютилась сырость. Спёртый воздух раздражал горло, откуда-то вечно доносился многократно отражённый туннелями звук падающих капель. Меж каменной кладки мерцали древние охранные символы, едва-едва освещая обвалившиеся стены и загаженный пол. В большом зале горел костёр. Огонь плясал лениво, лица собравшихся вокруг него почти всегда оставались в тени: только неясные очертания виднелись, да глаза сияли отблесками. Люди бренчали на лютне, подвывали нестройно и хохотали, хохотали заливисто, так, что рассеянный свет костра превращал их лица в причудливые маски чудовищ. Темнота и сама была зловонным чудовищем, готовым поглотить любого, кто к ней не привык.