Игры правителей его интересовали мало. Мир Демета был прост и понятен: если он может поиграть в карты с товарищами из казармы, спеть в их компании пару-тройку старинных баллад, потравить байки и найти приключений для новых, выпить немного эля и сносно поесть, то жизнь в таком случае — лучше и желать нельзя. Неважно, какой безумец в это время протирает своим королевским задом резной стул в далёком замке… Если не надумает вдруг его, Демета, снова казнить. Или его любимую. Или мать.
Наверняка всё далеко не так страшно, как расписал в своём бреду старик. Демет, конечно, в политике не разбирался, но был уверен, что людям короля есть чем заняться вместо того, чтобы нападать на мирно бредущих по своим делам жителей. Насчёт его собственных намерений ещё можно было усомниться — вид лейкхольский гвардеец имел внушительный, — но мать на угрозу совсем не тянула, если не брать в расчёт её душевного недуга.
И всё же матери не было. Это начинало немного беспокоить. Ничего. Пред взором Демета словно наяву предстали плавные изгибы тела его прекрасной жрицы Шазилии, её мягкий взгляд. Изящные ладони стекали от висков к подбородку по скулам, по шее, по плечам. И тепло, и зябко от каждого касания. Демет выпрямил спину и сложил руки в молитвенном жесте:
— Праматери, мудрые девы. Вверяю вам свою судьбу без опаски и прошу о великом даре. Идирэ, покровительница любящих и любимых, защити от лап Тьмы тех, кому вверил я своё сердце, не дай им сгинуть раньше срока и избежать со мной скорой встречи.
Воображаемая Шазилия легко и одобрительно потрепала его по щеке. Демет моргнул. Тьма не потеплела ни на йоту.
— Быть может, ты помнишь, я рассказывал про сотворение Илкеэна? — вдруг вновь заговорил Роак. — Про визидов с магией, про Снежных-охотников, про восставших против Праматерей равентенцев… Ох, о чём я говорю! Это было давным-давно… Просто я вспоминал об этом недавно… Совсем недавно… Меня учили в храме Четвёртой, он от Гридена недалеко, вот и отдали, наверное. Не знаю почему, но отдали. Да… Не важно. Так вот, в той легенде было о миртцах, про их появление. Признаться, я всё никак не мог понять, как Тьма могла породить чудовищ. Настоящих, из плоти. Теперь я вглядываюсь ночами в этот мрак…
Он подавленно глянул вверх, не поднимая головы. Что-то тяжёлое будто там набухало. Как огромная капля или нечто вроде. Демет сверлил взглядом колыхающийся в огненных бликах пол, чтобы об этом не думать. Но пляшущие на полу тени, как ни странно, тоже напоминали тяжёлые перекатывающиеся капли.
Демет спрашивал себя, почему он вообще так внимательно слушает чужой бред. Старался думать о светлом, но мысли разбегались, окрашивались тоской, и страхом, и ещё чем-то горьким на кончике языка.
— И я верю, что там они могут быть… Чудовища. Может и не миртцы, а мои, мои собственные. Вылезают из головы, пока я сплю, бродят здесь. Смотрят. Никого нет вокруг, они и не боятся. Зачем же им бояться? Совершенно незачем, ведь это я, я боюсь их… Я говорил себе… много раз, но только первое время… что мне это чудится… что мне тоскливо… Но потом… Потом чудовища обрели плоть. Из Тьмы вышли вариры. Тёмные. Отделились от неё! И глаза их угли! Доспехи — отсветы пламени! Их нет! Не может быть! Сон в глазах! Бред! Болезнь!..
Его быстрый шёпот дошёл до тонкого крика, пальцы терзали одеяло, будто когти живущих в горах стайтеков, а глаза были распахнуты в благоговейном ужасе. Перед Тьмой. Перед её давящим величием. Казалось, что сейчас Роаку станет плохо, что он сорвёт слабый голос, схватится за больное сердце и упадёт, так и оставшись навечно её рабом. Но пальцы медленно разжались, а голос вернулся к привычному чуть различимому бормотанию.
Демет наконец смог выдохнуть. Роак уже снова почти шептал:
— Разрушения… Я разрушил, или они?.. Да-да, конечно, ты прав… Что им до винодела?.. Зачем бы они вломились?.. Наверняка игра, тени… Тьма была, но равентенцев не было…
Роак зашёлся в кашле.
Демет напрягся, поддался вперёд, понятия не имеющий, как теперь можно помочь. Старик прекратил сам. Он устало вздохнул и, будто потеряв все свои силы, упал на постель, не пытаясь выбраться из-под накинутого одеяла. Демет подумал было, что ему стало ещё хуже, но Роак беспомощно наморщил лоб и, наконец, спокойно засопел, подтверждая свою принадлежность к миру живых.