Том, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Клейн вёл их на смерть ради трона. Со мной они бьются за свободу. Я думал, хоть вы поймёте разницу.
— Том… Что, если придёт геранис? — снова начал Роак, но тот самый облысевший усач, что ещё недавно дружелюбно хлопал его по плечу, теперь небрежно отпихнул на грязный пол.
— Меченый Том сказал своё слово, старик!
— Не мешай правде, старик!
— Он старшому не нать, может, его того?
Роак часто замотал головой, отползая. Спина упёрлась в камень стены. Глупый, глупый наивный старик. Благородные повстанцы… А он ещё сетовал на грязь и равнодушие к искусству.
— Не трожьте его, — всё же вмешался Том тихо. — Уведите в город. Он просто старый трус из знати, он никак не сможет нам навредить.
Роака поставили на ноги, но те, как часто бывало в минуты волнения, слушались плохо. Он падал, его поднимали. Он проходил пару шагов и падал снова, вырывая из уст своих провожатых недовольное сопение и проклятья. И дойти до выхода из зала им так и не удалось.
В колышущийся свет костра нырнул недавний мальчишка, Тилем, кажется, его звали. Глаза на раскрасневшемся от бега лице горели воистину детским восторгом, губы то и дело расплывались в улыбке: мальчик любовно прижимал к себе пару ржаных буханок.
— Братцы! Братцы, живём! Братцы, ух, братцы… Хлеб!
Повстанцы обступили его со всех сторон, от дальнего костра понабежали маленькие товарищи. «А в мою сторону и не взглянули, — отметил Роак печально. — Оно и ясно, конечно, сказками сыт не будешь».
— Серомордые хлеб дают?
— Задохлый бастард даёт! — откликнулся мальчик.
Кто-то недоверчиво ткнул в одну из буханок пальцем, будто опасаясь, что она вот-вот исчезнет.
— За сколько?
— Задарма, задарма, братцы! — мальчик звонко рассмеялся.
Вновь заголосили. Всё крепчающим потоком продвигались повстанцы к одному из туннелей, где, видно, начинался ход наверх. Роак, проводив пару десятков из них рассеянным взглядом, наконец понял, что это неплохой шанс, чтобы вернуться домой.
Тоска кольнула в груди. Ему было жалко этих людей. Жалко потому, что он оказался прав, и славная война против королей, на которую те ещё непременно соберутся, стоит для них не больше буханки хлеба.
Взгляд вдруг наткнулся на Тома — тот сидел у костра совсем один, на том самом ящике, с которого ещё недавно воодушевленно вещал о свободе: голова его со спутанными каштановыми волосами опустилась ниже сутулых плеч, голубые глаза совершенно потерянно смотрели прямо на Роака.
— Они опять погибнут напрасно, — повторил Роак.
И, с трудом поднявшись, ушёл.
Глава 10. О чём говорят чудовища?
Эми, милая, светлая моя лебедь. Я знаю — о, как мне не знать! — о твоём чутком сердце. Это огромный, огромный дар, но с ним нужно… нужно поступать разумно. Наш чудеснейший мир на чёрное и белое не делится, всё в нём имеет причину… разумную причину. Люди… Они всегда поступают именно так и не иначе не оттого, что они добрые или злые, а оттого, что именно они надеются получить.
Из разговоров с отцом.
Приспринг. 30-е Прощания Аилэ, третьего месяца лета.
День присяги настал.
Эминоре бастард поручил распределять слуг для лейкхольцев и гриденцев. Лорды Лейкхола прибыли ещё вчера: печальный и длиннобородый пожилой лорд Энер Стотед, приземистый и полный лорд Торан Плейт, странный льдистоглазый и вечно погружённый в свои мысли Ларнаон Дрирт и целая орава рыжих Фейнов. Лорды Гридена должны были прибыть лишь сейчас.
Да вот всё не прибывали.
Прошло уже с час, как гонец сообщил о том, что лорды в городе, а Эминора со служанками, носильщиками и, что самое ужасное, со сморщенным главным советником Кинном, всё стояли и ждали в зале с главной лестницей. Находиться рядом с лордом Кинном было невыносимо. От него несло ничем не перебиваемым духом старости, рот беспрестанно кривился, глаза без ресниц подслеповато щурились, зоб мелко дрожал, пальцы-ветки попеременно соприкасались друг с другом, раздражая. До подготовки к пиру Эми встречала мерзкого старикашку всего два раза: на казни жениха в качестве обвинителя и рядом с Меринасом на коронации — не мудрено, что приятных чувств он не вызывал. Так Кинн ещё и беспрестанно гнусавил о распущенности нынешней прислуги, о том, что заниматься ими должна королева, о своей нелёгкой жизни, всеобщей глупости и неуважении к старшим и обращался к Эминоре при этом с пренебрежительным «служанка» и никак иначе.