Выйдя из купальни, Нарна сразу направилась к сундуку и, всё ещё босая, принялась искать что-то среди вещей. Не нашла.
— Душа моя, не могла бы ты спуститься и поискать большой синий кошель? Кажется, я сложила его отдельно. И захвати чего-нибудь с кухни — до пира не дотерплю.
Оно и понятно, что не дотерпит: с её-то фигурой… Эми кашлянула в кулак и, поклонившись, вышла.
Шаг, шаг, шаг. Первый раз на её памяти в дворцовых коридорах горели все свечи. Свет был резок и безжалостен: он показывал, как далеко разошлись по стенам трещины, как много сколов образовалось за века в крепком граните, выставлял на всеобщее обозрение неровности ступеней и изъяны балюстрад главной лестницы… А ещё он наконец прогнал тени от картин на первом этаже. Наверняка они висели тут и раньше, но сколько Эминора здесь ни ходила — никогда не замечала.
Ряд портретов уходил глубже в коридоры, а она всё читала подписи и вглядывалась в лица с высокими лбами и волевыми подбородками. Портреты шли в обратном порядке: от новых к более старым. Сначала бастардов отец, Файсулас II. Художник явно хотел, чтобы король получился серьёзным, но у Файсула на его широком и добром лице затаилась, скорее, почти детская обида. Дальше шёл Виндераль и его королева Малика. Про Виндераля Эми помнила только то, что при нём начинал свою службу Архальд Разящий, а про Малику… Ну, теперь узнала, что она не блистала красотой: тонкие губы, длинный нос, грязно-зелёные глаза, мышиного цвета волосы. За Виндералем висел портрет его матери Барлины Распутной, двадцать шесть лет правившей в качестве королевы-регента. На портрете её возраст близился к старости: проседь в тёмных с рыжиной волосах, трещинки-морщинки у синих глаз, бледные губы, загнутый нос… и тошнотворное самодовольство во взгляде. Эми читала в одной из бастардовых книг, что для того, чтобы получить власть, Барлина удушила двухлетнего пасынка, наследника короля от предыдущего брака. За её портретом висел и портрет того самого короля — Рундольдина II с первой женой Риверрой. Рундольдин был очень худ и имел острые черты, у Риверры черты были мягкие, глаза светло-карие, а волосы красноватые. Дальше по коридору — Хайдин III и его жена Лидия, что приходились Эминоре прапрадедом и прапрабабкой. Гордиться особо нечем — Хайдин в гражданской войне убил всех старших братьев, а лицо Лидии оказалось возмутительно квадратным. Дальше — Рундольдин I Долгий. Эми даже сказала бы Очень Долгий: старик на портрете почти разваливался… Ещё один Хайдин… Ещё один Файсулас… Снова Хайдин… И наконец сам Сотейлер I Мудрый. Отец очень любил зачитывать Эминоре его речи и обращённые к нему наставления гераниса. Но не проглядывала мудрость в запечатлённом на портрете лике. Может оттого, что изобразили Сотейлера не в тех летах, до которых он сумел дожить, а ещё довольно молодым, едва ли ему на портрете больше, чем сейчас Меринасу… Но это был никакой не король, а просто рано уставший от жизни человек, пусть и с волосами странного оттенка — тёмно-алыми, цвета перезрелой вишни.
— Вот он, отец, тот, кем ты восхищаешься, чью добродетель мне ставишь в пример. А читал ли ты те книжки, что я подношу бастарду? Про королев, душащих младенцев, про королей, затоптанных собственными лошадьми, про принцев-братоубийц? Знаешь, что твой идеальный правитель готов был казнить собственную мать и казнил собственного внука? Знаешь, как он ползал в ногах гераниса и умолял забрать в Равентен венец королей — Ильмору Камею? — протараторила зло.
Но отец не услышал. Не услышал бы, даже стой с ней рядом. Роак Тадор не из тех людей, что готовы верить в то, что нарушает их картину мира… Узнай он, что в некоторых бастардовых книгах написано про форму Илкеэна — у него и вовсе бы сердце остановилось.
Эминора вздохнула и шагнула дальше, готовая узнать, как выглядел тот, за чьим именем обычно следует проклятье: великий Минацис Кровавый, почти истребивший магию и переплавивший Небесные колокола в монеты со своим профилем. Но ни портрета Минациса, ни портрета его отца Вордердина Правого, первого в королевском роду, на стене не было.
Но не может же такого быть! Никому не нужные Хайдины и Рундольдины есть, а самых легендарных из правителей — нет. Эминора пошла дальше, не веря. Всё дальше и дальше вглубь дворцовых коридоров, где раньше никогда не бывала. В какой-то момент она поняла, что вместо свечей гранитные стены коптят факелы, а пол пошёл вниз под каким-то слишком крутым углом, и пора бы возвращаться. Она бы вернулась. Она бы обязательно повернула назад, после того как дошла до поворота и посмотрела в глубь туннеля одно мгновеньице… Но из-за этого поворота вдруг выскочил трижды проклятый бастард.