— Не-а. Они из жил.
— О-о-о… — протянула восхищённо. — Я думала, это нитки.
Глупая. До чего же глупая. Неужели и Мирка была такой же? Демет не обращал на то, что та говорила, особого внимания, а когда вдруг обращал — её наивность казалась признаком чистоты и добродетели, но едва ли это так. Наивность скорее легкомыслие, чем чистота. Добродетельная девушка никогда бы не позволила себе влюбиться в незнакомца, а умная и на шаг не приблизилась, узнав Демета получше. Не то чтобы общение с ним приносило прекрасным девам пользу, раз уже двое мертвы по его вине. Но не Вайлер. Вайлер не умрёт.
Возвратившийся Фарин тут же отобрал девичье внимание. Оно и к лучшему. Демет снова склонился над лютней. Первая, вторая, третья струна… Всё звучит, как надо. Четвёртая, пятая… Четвёртую бы подтянуть. Ещё немного… Ну же! Нет, перетянул, назад… Не в ту сторону, дурак! Струна лопнула, задев пальцы. Кажется, даже кровь пошла. Здорово. Как всегда. Кровь капала, смешиваясь с пылью под ногами, всё не останавливалась. Демет хотел уже даже обратится за помощью к болтающему наёмнику, но та вдруг прекратила сама. Ударил в лицо непонятно откуда взявшийся порыв холодного ветра, принося голос:
— Ведомо ли тебе, Деймос, каковы гадания хороши каплей крови королевской сдобрены?
На утоптанной площадке, лишь недавно освободившейся от зевак, застыла старуха. Эта, вроде как, была уже другая, не та, что в Деугроу: одежда получше — яркая, ладно сшитая, чепец даже имеется, морщин поменьше, нос помассивнее, волосы рыжиной отдают… Только глаза всё такие же нечеловеческие. Лиловые, светящиеся изнутри. Падшая.
Демета пробрала дрожь. Он оглянулся на Фарина с девушкой. На Беха с Отиной, что спешно впихивали ящики и цветные полотна в повозку. Никто старуху, вроде как, и не заметил. Оно и ясно. Богини, даже падшие, являются лишь тому, кому сами захотят.
— Чего тебе надо, Джарэ? — голос почти злым вышел. Это хорошо. Демет верен её сёстрам, они защитят его. Защитят. Так ведь? Значит, нечего боятся. По преданию, Седьмая Праматерь и не может навредить никому из смертных, только попугать. А Демета так просто не напугаешь. Может, он иногда и дурак, но уж точно не трус.
— Лишь мне открыто, сколь быстротечна жизнь людская в своих стремленьях, ради мгновений счастья на кон бесчисленны судьбы ставя. Кукловод — кукла, и петь не должен. Кукловод — кукла, при власти данной, он слеп душою и пляшет сам под чужую дудку. Кукловод — кукла. Споёт — как прежде, уже не будет. Не избежать былому паденья в бездну. Уж полно сердце черны водою, и со стихией столкнётся камень. Должна хранить моего героя. Как он погибнет — не станет мира. Лишь я, мудрейшая из мудрейших, имею власть дабы всех спасти.
Демет почти ничего не понял. И не сказать, что в этом была его вина: падшая говорила на языке сказаний, который читать-то трудно было, а слушать — и подавно. Только одна фраза задела что-то из старых воспоминаний: про чёрную воду, камень и стихию. Что-то подобное говорила и Шазилия, тогда, в лодке. Но, вроде как, ничего плохого те слова не подразумевали. Как и сейчас. Брехня всё. Не напугает.
— Я слыхал, ты приходишь, чтобы рассказать людям про их смерть. Эта вся бессмыслица, что сейчас сказала… Я умру из-за этого?
— Вижу я, как сотни убиваешь ты, но что тебя убьёт — мне не ведомо, — прошипела, сморщив нос. Старуха о другом хотела поговорить, но ему какое дело?
— Брешешь всё. Я не стал бы. Я хочу справедливости. Я помогу моим людям. Я хороший человек.
— Разве не свою жизнь ты сохранить желал, вступив против брата власти? То-то гложет тебя вина и мысль, что всего, что судьбой тебе назначено, ты не достоин.
Неправда всё это. Демет, может, и достоин, он просто не хочет. И тогда падшая права в другом, ведь он думает не о благе народа… И что? Думать о чужом благе его ещё научат, время есть. Сейчас он просто человек, а любой человек всегда думает в первую очередь о себе. Главное, что в нём нет жестокости. Он никому не хочет зла, а значит, вполне может стать хорошим королём.
— Да даже если так. Если кто знает зло, так он знает и то, как его больше не сделать. Я знаю. И я не буду.
— Если кто-то не хочет делать зла, не значит ещё, что к добра сотворению он способен. Водою чёрной налито сердце, а всё ж душа за народ болеет. Твоё же сердце налито кровью, и кровь бурлит, затмевая разум мечтой о ласке и благолепьи, в душе же пусто, к чему бы ни было — нет стремленья. Лишь самолюбье.