— Он не наказал, он не спросил… Почему он не спросил?.. Он должен спросить… Пожалуйста, пусть спросит… Пусть господин спросит…
— Щ-щ-щто? — деловито протянул Демет, но ответа так и не дождался, лишь снова и снова в разном порядке повторялись одни и те же слова.
Скоро к ним ввалился, ворча себе под нос, Бех, Фарин поднял стекло и задул свечу, а Демет не без труда устроился на своём месте и почти тут же уснул сном без сновидений… Но Лика всё ещё сидела в углу, временами громко всхлипывая и выдёргивая его из целительного забытья в ночную темень. В одно из таких неприятных пробуждений неверный лунный свет высветил её худощавую фигурку прямо возле его ложа из ящиков. Лика стояла на коленях, мертвенно-бледная с провалившимися глазами и дрожащим чёрным ртом и твердила, твердила:
— Простите… Простите меня… Я не хотела… Скажите ему… Скажите: не хотела… Мы слабые люди… Я не хотела…
Не отошедший ни ото сна, ни от выпитого разум углядел в склонённой фигуре то ли каким-то образом вернувшуюся покойницу Самбию, то ли явившуюся в новом теле падшую Джарэ, и Демет с проклятьем свалился с ящиков в сторону тряпичной стены, ударился о деревянный каркас локтем. Бешеная. Бешеная!
— Ты чего это пужаешь, мелкая сучка?! Да прощаю, прощаю я тебя, отстань и спи!
Но она так и не заснула, а вставать пришлось слишком скоро.
Ярмарка Кукловодов начиналась около десяти, потому на площади с самого раннего утра стоял шум: все ругались, смеялись, пели, брынчали, танцевали, выкрикивали реплики… делали всё, чтобы у Демета и дальше не проходила голова. Звуки доносились нечётко, как из бочки, утренние грубый хлеб и вода встали в горле.
Ему б ещё поспать. Часок-другой, больше и не нужно. Но нет — они собирались выступать на Ярмарке Кукловодов! Вместе. Перед всем городом. Король в бегах, дочь изгнанного генерала, наёмник, дисмитар и двое крестьян — на главной сцене Ярмарки… Праматери, даже в мыслях выглядело дико! Это попросту глупо — так подставляться. Одно дело — чудом пройти досмотр и спрятаться в толпе артистов и зевак, и совсем другое — взбираться на возвышение, подставляться разом под сотни внимательных глаз. Кто-нибудь да обязательно догадается.
— Никто, — отрезала Вайлер, когда он попытался переубедить её. Бесполезно, ясное дело: его не слушались ни она, ни собственный язык. Вайлер так даже виду не подала, будто пытается понять. Сжала в нить губы, обожгла недовольным взглядом, велела найти у соседей-лютнистов струну на замену порванной, чтобы инструмент вечером звучал как тому положено, и ушла, смешалась с восторженными горожанами на пёстрой площади.
И всё-таки Вайлер тоже вела себя странно. Пусть предчувствие молчало, в этом мерещилась опасность. Пожалуй, Фендар Демету немного нравилась, но умереть за её каприз? Ни за что.
— Да ладно, Демет. Если кому и стоит волноваться — так не тебе. Мелкий Фендар — вредный, и нос у него больно высоко задирается, но он не пальцем деланный. Он отца боится так, что с твоей головы и волоска не упадёт, пока ты его задание, — почти приятно улыбнулся Фарин. Его собственная голова, к слову, оставалась несправедливо лёгкой и свободно мыслящей, будто поглощали эль и играли в лирнские кости ночью не они. Демет зарёкся пить с этими непрошибаемыми полукровками.
— Ты, это… говоришь, будто он тоже… этот… Наёмник.
Слова вспоминаться и обретать осмысленность не слишком-то хотели.
— Наёмник связан всего-то контрактом. Не выполнишь — заплати неустойку и гуляй. Те, кого связывают глупые идеалы, всякие высшие цели, так не смогут. Тут, если отступишься — ты сам себе и палач, и жертва. А от себя не убежишь. Идеалисты идут до конца. Фендары такие же, и на твоей рыжей макушке они хотят видеть Ильмору Камею. Им твоя смерть не нужна.
Вайлер вела себя странно… Но не впервой же? Помниться, в Деугроу Демет тоже не мог понять причин её поступков и обвинял в злом умысле — эта упрямая женщина ведь не объясняет ничего!
Он таки вышел на площадь. С ним увязался Фарин, с Фарином — его жуткая белокожая сестричка в дешёвом парике, а следом и Бех, которому слишком уж нравилось с ней спорить. Охранять повозку осталась растрёпанная Лика со впавшими глазами и ещё более потерянным, чем вчера, выражением в них. Благо, здесь почти не водится воров.
Демет шёл медленно, но голова всё равно кружилась. Люди мельтешили, галдели. Слишком много яркого, до рези в глазах весёлого. Площадь всю увешали флажками и шуточными знамёнами, уставили ленточными ограждениями для танцоров и потешных театров, разыгрывающих короткие глупые сценки. Там, где оставалось место, торговцы выставили хлипкие прилавки с дешёвыми амулетами, твёрдым, как стекло, сахаром на палочках и…