Трайм мужик был добрый и неглупый, с правильными вкусами в еде и женщинах, принципами и уважением к закону, он осторожно подбирал слова и не любил спорить. Хороший мужик, одним словом. А Демет чувствовал себя слишком тревожно, чтобы шляться по Ярмарке в одиночку, потому попросил Трайма показать окрестности за бутылку эля. Трайм мужик был добрый и неглупый и, разумеется, не отказался. Захватив по кружке и обменяв золотой на горячительное, они отправились на поиски интересного.
Площадь кипела от жары и бурлила от голосов. Флажки, ленты, шуточные знамёна, свисающие с протянутых меж домов верёвок, ласково оглаживали голову и плечи, словно говоря: эй, веселись! Веселись, как люди вокруг, веселись — такова воля твоих богинь! Веселись, веселись, веселись! Война откладывается ещё на пару деньков!.. Но не хотела ли Вайлер поторопить её?
Они ходили от ограждения к ограждению, глядели на танцоров: гибких нежных девушек, извивающихся под тягучую музыку, словно змеи, и устрашающего вида мужчин, отбивающих ритмы о колени и голени. Видали за одним из заграждений сидящего на табурете великана: огромного полуголого человека с темным, почти коричневым, загаром, бритым массивным черепом, странными чертами и алой вязью шрамов, покрывающей лоснящийся торс.
— Глотатель огня из Лирна, — Трайм мотнул в сторону великана светлой головой. — Народ говорит, мол, это велл. Как из легенд. Знаешь, веллы, которые так порочны, что сами себя погубят когда-то.
— А не краска? — усомнился Демет, разглядывая. Шрамы, глубокие, с морщинистыми неровными краями, смотрелись жутко.
— У него и лицо странное. И по-нашему он… плохо говорит.
Демет двинул из стороны в сторону челюстью — скверная привычка при размышлениях, от которой никак не получалось избавиться. Подошёл ближе к ограждению, улыбнулся.
— Эй, здоров будь. Как тебя звать-то?
Великан обернулся. Нахмурился, осознавая.
— Мо Раш Каекш, — произнёс. — Вы говорить: «Каек».
— Выпьешь, Каек? Пьёшь же ты эль с бледными олдитами?
— Пью, — отозвался.
Демет наполнил кружку. Стукнулся с ним уже полупустой бутылкой.
— Horshat, — одобрил великан с пугающе белой на фоне лица улыбкой. Отдал посуду. — Вещром жди огонь. Я хорош, пишу знаки в воздух. Идёшь?
— Попробую. — «Если доживу». Демет кивнул на прощание и, похлопав по плечу растерянного Трайма, потянул того дальше, в глубь толпы: — Нормальный мужик. Пьёт же, улыбается. А ты зыркаешь, будто я за руку со скалозубом поздоровался.
Они то и дело останавливались, чтобы посмотреть представления, но ни одного до конца так и не осилили. Там и тут показывали примерно одно. Нынче были популярны сценки о прежних правителях: Тарвилию Факел, единственную правящую королеву, представляли недалёкой пустышкой, то и дело задающей советникам совершенно дурацкие вопросы, Сотейлера Мудрого — вежливым нытиком, вечно проклинающим свою судьбу, какого-то короля играл старик с глазами ребёнка, пускающий слюни, другого — старик толстобрюхий и неухоженный с вымазанным красным носом, ещё один истекал слюной от похоти. А уж как они издевались над бедным Файсулом… Его отцом. Они покусились на честь его, Демета, отца. Это было… отвратительно. Актёры превозносили «доблестных повстанцев», неразумную падаль, сражающуюся за магию и хлеб*, а королей показывали воплощением всех пороков. Какая гнусная ложь. Люди хороши и плохи по самой своей сути, независимо от званий и происхождения.
— Нового короля, Меринаса этого, не любят в народе, — пожал плечами Трайм. — Ты слышал верно: он равентенцев на толпу напустил, прям на коронации. Все теперь против него. Некоторые Фендара ищут с его Новейшим королём, а другие — к «землинцам» в Приспринг идут.
— Чего это за «землинцы»? — Да, — Трайм поморщился. — Бандиты тамошние. Говорят, королей всех прибьют — и народ будет править. Но по мне так они поживиться дворцовым добром хотят.
Солнце вошло в зенит. К концу подходила третья бутылка эля, и чем меньше оставалась эля и ниже спускалось солнце, тем веселее становился Трайм и мрачнее Демет. Насмешки над знатью, сопливые лобызания глупых героев и какие-то совершенно грязные сценки крестьянской жизни на поверку все были одинаково скучные, пошлые и фальшивые.
Раз или два, когда Демет останавливался возле очередной «сцены», он замечал в толпе Вайлер под руку с какой-то богато одетой и чересчур деятельной русой девицей. Девица что-то увлечённо рассказывала, подкрепляя речь резкими жестами, метала то в одну, то в другую сторону восторженные взгляды и лишь изредка замолкала, чтобы преданно, снизу вверх, посмотреть на Вайлер и дождаться от неё кивка или покачивания головой. Вайлер не размыкала губ, не поясняла тот или иной ответ. Наверняка она девчонку и не слушала, лишь с непонятной решимостью глядела на разворачивающееся действо. Демету хотелось верить, что она просто сдерживает себя от убийства горе-актёров, но предчувствие говорило иное — Вайлер готова. Она даже не пыталась прятаться. Она откинула капюшон, и теперь загорелое лицо с тлеющими углями глаз не пряталось в густой тени, а алые волосы, собранные в хвост, спокойно покоились на плече. Она раскрыла себя всем, позволила увидеть и узнать, но никто не спешил по её душу, пусть в толпе время от времени и поблёскивали золотом равентенские доспехи. Что она делает? Знает ли она, что за ними следит стража, и если знает, почему стоит здесь и просто смотрит эти глупые, столь ненавидимые ею сценки?