— Главное, пока умираешь, уверуй в одну из старух, чтоб душу сожрала. А то попадёшь в Посмертие вместе с нами и придётся опять дурачится, пока жив Преданный Бог. Не удобно выйдет, — Дайнар смотрел на него через плечо и, кажется, улыбался. Это раздражало.
— Смерть для вас шутка. Надо было понять, когда умер Аил… — Меринас осёкся, не договорил, не столько осознав болезненность слов, сколько от нарастающей слабости. Но Дайнар, конечно, понял, и улыбка, белое пятно на сером лице, при воспоминании о погибшем сыне сама собою исчезла.
— Честь стоит выше, чем жизнь. Потерял одно, потеряешь и другое. Аил умер по глупости. А ты жить будешь. Я не знаю, кто твой брат, но знаю Фендара. Ему не место у власти, здесь останешься ты. Это твой долг.
«Есть две причины: желание и долг. Прочие — только способ оправдаться», — так говорил геранис, когда заплывший и обросший Король-Дурак жаловался на повальную бедность и стихию, что разрушали Олдленс. Меринас видел Владыку вблизи всего раз, но на всю жизнь запомнил исходивший от него запах пряностей, неестественно прямую осанку, а главное — собственное благоговение. В каждой фразе Меринасу чудилась небывалая глубина, каждая — будто приносила прозрение. Каким простым всё казалось: действительно, Файсул просто не желал спасать страну и был слишком слаб и нежен, чтобы заставить себя делать это во имя долга. Всезнающий геранис… А смог бы он объяснить новому королю, в чём его долг? Жить и править своей страной, или же побыстрее сдохнуть, дабы не навлечь на неё чего похуже беспредела поклонников Энвага? Будь Меринас уверен, что тот же Фендар будет править лучше, он со спокойной совестью избрал бы для себя второе.
А Дайнар всё говорил. Медленно, уверенно, интонациями явно подражая своему владыке. Про то, что лекари всего в трёх-четырёх днях пути, и король вполне способен за это время не умереть, если постарается. Про то, что восстание — не такая и большая проблема, если король немного поторопится с задуманными реформами. В другое время Меринас бы не на шутку перепугался, услышав, что один из нисов прочёл его заметки, судорожно пытался бы понять, когда это могло произойти, и клял себя за допущение, но сейчас лишь поморщился. Хотелось устроиться поудобнее, перевернуться на бок, положить горячий лоб на позолоченный подлокотник, но уже не получалось.
Равентенская речь сливалась в череду несвязных грубых звуков.
— Я не понимаю вас… — выдавил из себя привычное.
Дайнар поднялся, подошёл чуть ближе. Алый плащ раздражал глаза, пришлось перевести взгляд на заострённые носы собственных сапог.
— Нис Артал — сарверин, он не привык говорить с людьми без своих приказов. Церок слишком уверен в себе, чтобы признать, что что-то идёт не так, как он хочет. А я учился у гераниса. Я пятнадцать лет был при нём советником. Я разбираюсь в людях. Ты слишком внимательно слушаешь для того, кто не понимает. Хватит врать и я помогу тебе!
Меринас рассмеялся. Тихо, как-то даже злорадно. Наверняка генерал изумлённо таращился, но проверить не довелось: собственные сапоги всё ещё занимали сильнее чужого лица.
Больше не имело значения, что король хотел сделать благого, осталось лишь уже содеянное. Меринас I отныне и впредь во всех летописях — отцеубийца, изверг, тиран и предатель своего народа.
— Нис Дайнар, — сухие губы шевелились донельзя неохотно.
— Zu, ger-keras?
— Я не чувствую ног.
***
Эми должна была радоваться. Она должна была просто-напросто преисполниться ликованием, что росло бы тем стремительнее, чем ближе проклятый бастард подбирался к границе небытия. И она старалась. Сидела у окна в любезно предоставленной на утро после присяги отдельной комнатушке, смотрела на горы и убеждала себя, что счастлива. Сначала даже получалось отчасти. Но время шло. Исчезла куда-то угрюмая Брина. Через день, проведённый в несвойственной этой девке тишине и боязливости, службу оставила и Мевалла — её пухлое тело нашли бездыханным на кухне… Эми осталась единственной служанкой при противном лисе в то время, когда тот всё сильнее нуждался в чужой помощи.
Меринас угасал пугающе быстро. Рыжие волосы выцвели, лицо осунулось и побледнело почти до белизны, превращая в грязь редкие веснушки. Углубились незаметные до того морщины, под слезящимися глазами проявились густые тени, всё слабее становилось тело и тише голос… Возможно, потому она и не могла радоваться — слишком уж отличался этот больной и уставший мужчина как от манерного и лицемерного труса, каким был Меринас последние месяцы, так и от обходительного, но корыстного придворного интригана, каким обернулся в их первую встречу. Это был, казалось, совсем не тот, кто обрёк её милого Вадека на смерть, а некто другой — заслуживающий на пороге смерти лишь сочувствия.