Лодка плыла в тишине. Четверо гребцов выполняли свою работу слаженно и молча. Река приятно и успокаивающе шептала, ветер безуспешно мял свёрнутый парус. Демет начал было снова погружаться в дрёму, но неожиданно резко разорвал густой покой голос бывшего командующего флотом:
— Широкие гриденские сады. Свобода!
Мать вздрогнула. Испуганно распахнулись её синие глаза. Но Бор, заметив это, только коротко хохотнул. Снова улыбнулась и она, осознав недоразумение.
— Это ещё как сказать, — заметил один из гребцов. Бор насупился.
— О нет, здесь прекрасно. Не передать насколько… — мать обратила взор к небу. — Студёные ручьи, сладкие, как мёд, плоды, и светло-о-о…
Гребец на это только хмыкнул:
— Когда слишком светло — это тоже плохо. С девой нормально не…
— Фарин, миртсов ты!.. Думай, что вякаешь.
Означенный Фарин обернулся к начальству, не прекращая грести. Демет попытался разглядеть его лицо, но солнце било прямо в глаза, мешая. Несколько мгновений продолжалось немое противостояние между командующим и гребцом. В конце концов сдался Бор. Махнул рукой: твоя, мол, взяла. Облокотился о борт, утопил посуровевший взгляд в холодном потоке Кан. А мать звонко рассмеялась:
— Было бы желание, а свет не помеха. Чудные дни мы здесь провели с Ласом. Тогда, много лет назад…
Её мысль наверняка гуляла по берегу, где сквозь кружевную листву лился совсем другой свет. Здесь, на палубе, он жёг глаза и кожу, там — легко играл. Там — в прошлом. Когда ещё не было маминого Анги Дина и мир без него не чадил так сильно коварством. Когда даже ещё и Демета-то не было. Только Самбия и Лас. Интересно, могли ли они любить так же, как наивный гвардеец и жрица Идирэ?.. Насчёт матери он был почти уверен, но уж точно не насчёт Ласа. Фу.
Гриденский предел остался немного позади, и чем дальше они плыли, тем ближе друг к другу становились стволы фруктовых древ, тем меньше и испуганней были солнечные пятна меж корней. С запада вылезли крохотные, но зловещие со своей тёмной хвоей ели и сосны, их окрепшие родичи вдали уже теснили старые яблони. Всё реже прорезал тьму рощи тонкий светлый луч, всё выше и массивней становились кроны, пока не скрыли лезущее Демету в глаза солнце.
Стало прохладней. Мать плотнее запахнула плащ и опустила потускневший взгляд к рукам. Бор закашлялся долго и влажно, после чего сплюнул за борт. Спать уже не хотелось, и Демет приподнялся на локтях, больше не таясь.
— Доброго утра, — поздоровалась мать. Бледная и вымотанная, будто всю ночь не спала. Наверное, это стоило того, и она придумала что-нибудь новое о своём Анги Дине. Теперь-то она любит именно это. Тьма. — Не спишь?
— Да вот, сижу, — немного невпопад отозвался Демет. Грубовато добавил: — Уж про Ласа слышал.
Мать едва-едва кивнула и встала, направляясь к корме. Вряд ли она обиделась. Не то имя снова покинуло её вместе с солнечным светом, она и не помнит, наверно, уже его. Мать о таких мелочах вообще помнила редко, занятая думами великими: Анги Дином, геранисом, королями и тьма знает кем ещё. Демет старался не лезть в чужие головы за мыслями — ему и своих хватало.
Мать-то забыла, а вот Бор не заметить колкости не мог. Тяжело приблизилась к Демету его туша, врезался в лицо наставительный взор, но он молчал. И Демет молчал. О чём вообще можно говорить с такой важной особой? Или статус предателя Короны и бунтовщика делал его менее важным? Абсолютно точно делал. За такое вообще-то смерть полагалась, так что на любезности сил можно было не тратить. Демет подавил усмешку, а потрескавшиеся губы Бора наконец разомкнулись:
— Лас — это отец ваш, юноша. Не мыслите… кхе… дурного.
— Кто мне отец, знаю уж получше вас, — ответил Демет просто.
Опалённые брови Бора взметнулись, зачем-то он кинулся за матерью на корму, но оборачиваться Демет не стал. Уж про отца-то он всё знал, а значит, не мыслить дурного просто не мог. Отец — одна из первых жертв безумия матери. Отец — один из первых, кто решил её безумию не сопротивляться.
Деньги у них дома всегда присутствовали, в отличие от самого Ласа, что их приносил. Он мог находиться с семьёй неделю, а потом исчезнуть на три. Мог где-то пропадать больше месяца, приходя лишь чтобы спросить, как дела, и передать матери пару набитых мешочков. Глаза у Ласа были весёлые и добрые, а руки удивительно мягкие и лёгкие для столяра. Когда Самбия жаловалась ему на проделки сына, Лас только смеялся и лохматил Демету волосы своей огромной тёплой пятернёй. Лас мог достать больше, чем Демет мог пожелать: игрушки, чудные лакомства. Демет единственный из детей в округе пробовал цветные фруктовые леденцы, пряный равентенский шоколад и крупную земляную ягоду виз.