— Холод, детёныш, — пора не вечна. И я сама здесь ненадолго. Мне не по нраву вы, сестёр любимцы.
В лиловых глазах остро сверкнула насмешка. Порыв особо пронизывающего ветра как-то пробрался в город, и Том стал топтаться на месте, обнимая себя за плечи под хозяйской шубой. Седые волосы мягко покачнулись, но старуха даже не вздрогнула.
— Прочь, — повелела спокойно.
А Том почему-то с радостью послушался. Скользя по оледеневшей мостовой, проваливаясь в нечищеный снег, он спешил оказаться как можно дальше от той, что не боялась холода. Её нечеловеческий взгляд мерещился под закрытыми веками, перестук железных лап раздавался будто в самой голове. Жутко до дрожи в коленях. Она что-то говорила вслед: кажется, что колокол скоро зазвонит. Но единственный здесь колокол, огромный и древний, тот, что у дворцовой площади, за всю его жизнь ни звонил ни единого раза. Говорят, он уж лет триста молчит. Сумасшедшая, безумная… Или ума лишился он?
Летели дни. Уж и потеплело, и попрошайки, оттаяв, привычно заголосили, и сама старуха делась куда-то со своим равентенским пауком, а Том почему-то всё ждал колокольного звона, хотя знал, что никто и никогда его больше не услышит…
Не должен был.
Глава 1. Считая удары
Позовите меня во Тьму. Даруйте мне шанс на вечный покой. Колдомская молитва.
Приспринг, Олдленс. 30-е Прихода Дайнэ, первого месяца весны.
Золотой колокол Приспринга действительно впечатлял: в высоту три человеческих роста, с хитрой вязью, идущей по ободу, где в путаных сплетениях не всякий мог разглядеть конкретные образы. Отлит колокол был давно, и не для людей, а для божеств — семи Праматерей, чьи лики застыли на нём в рельефе. Исполняя данный наказ, звонил он исключительно во имя небес, ненавязчиво прося их защиты.
При голоде — дважды. Так взывали к духам воды и земли, дарующим урожай, — к степенной Бейтэ и плодовитой Дайнэ. Люди ждали долго, но их мука обращалась для Праматерей мгновением. Смертные научились спасать себя сами. Они сами повернули созданные богинями реки, обильно орошая поля. Они сами выстроили в сухой и бесплодной долине новый город, где стали предусмотрительно хранить излишки зерна с урожайных лет. Семь было богинь, семь городов, семь колоколов. Но для нового города, Колреджа, колокола так и не выковали, ведь и к небесам там никто никогда не взывал.
Трижды звонили, если готовились к войне. Это было обращение к Фамирэ, что могла приумножить силу, Джарэ, что давала мудрость, и Идирэ, что способна была защитить любимых. Но вражеские войска не раз, подступив к столице, брали штурмом «неприступные» ворота. Будь стены Приспринга деревянными, а не гранитными, сейчас никто бы уже и не помнил о нём, сожжённом захватчиками.
И только в одном случае колокольный звон служил не мольбой, а приглашением: в случае, если приближалась коронация очередного Во́рдера. Люди надеялись, что добрые Праматери благословят короля на правление, а вместе с тем даруют свою милость и его верному народу. Что они проверят, достоин ли он. Что оградят подданных от тирании и безумства… Но и безумцев останавливали люди.
Ритуал затерялся в глубине веков. Расколотые гневом обманутых служителей, небесные колокола были переплавлены в монеты с профилем Минациса Кровавого. И только золотой гигант Приспринга так и остался висеть в конце дворцовой площади как символ глухоты небес. Длинная серая тень колокольни продолжала искажать рисунок мостовой, но на протяжении многих поколений сам колокол молчал, больше не пытаясь взывать к небу. Его тревожный звон не беспокоил жителей столицы до сего дня.
Роак Тадор, бывший лорд, ныне — винодел, не слышал колокольного зова ни разу. Он был уже стар и прожил немало, но практически вся его жизнь прошла во фруктовых рощах соседнего Гридена, светлых и просторных. Историю колокола он знал, но, несмотря на искреннюю веру в Праматерей, не желал слышать его мрачный бас рядом со своим домом. Как он думал, от ужасов прошлого и в настоящем ничего хорошего ждать не стоило. Но было ли кому-то дело до мнения винодела?..
Первый удар прозвучал после полудня.
Роак с дочерью завершали скромную трапезу, когда их слух потревожил незнакомый звук и они замерли с приборами в руках. Эминора звякнула столовым серебром и по обыкновению мягко поднялась из-за стола. Но дальше не пошла, осталась на месте, твердо держась за спинку стула и вслушиваясь. За каменными стенами шумел весенний ветер, врезаясь в них с налёта, — и больше ничего. Потому девушка моргнула и перевела светлый взгляд на отца: