— Ты заплатил потому, что он не сможет больше дурить людей?
— Чтобы он жил.
— Дальше дурил людей.
Полукровка смотрел с прищуром, не моргая с полминуты, но промолчал. Странно легко для своего высокого роста развернулся на каблуках и двинулся к причалу.
Демет быстро нагнал его и поплёлся рядом, зачем-то время от времени касаясь больного колена. Он давно уже знал, что это никак не поможет, знал с детства и с детства же этому не верил. Как не всегда верил и интуиции, осознавая, что она никогда ещё не подводила. Он вспомнил мальца из числа гребцов, которому не задумываясь готов был дать флягу. Крепкого и сытого — пожалел. Почему не нашлось жалости для другого, слабого и голодного, что не имел ничего? Память была отнюдь не хуже интуиции и услужливо подкинула картинку у лавки с птицами. Мальчик только появился, а Демет уже не хотел на него и смотреть. Он раздражал. Как Роак с его рыданиями, как вечно нервная мать. В груди холодило и тянуло — Демету не было места в чужих страданиях. Он верил в то, что если держаться за больное место, всё само собой пройдёт. Что интуиция, вещающая об опасности, просто лжёт. Так легче. Ему и матери хватало, а когда всё время видишь боль, то скоро ничего кроме неё уже и не замечаешь.
Демет потряс головой, привычно пытаясь избавиться от лишних мыслей. Глубоко закопался, гляди-ка. Ещё чуть-чуть — и жалеть бы всякую падаль вздумал. Враки это. Жизнь всегда принадлежит самому человеку, и если человек встал на преступный путь — это лишь его выбор. Демет бросил взгляд на полукровку. Тот задумчиво следил за уходящими назад ровными мёрфеджскими домами.
— Имя твоё хоть какое? — поинтересовался скорее чтоб отвлечься, чем из истинного интереса.
— Фарин, — последовало незамедлительно.
Демет вскинул брови и взглянул на него с подозрением:
— Равентенское?
«Гребец» досадливо сплюнул. Мол, не ты первый.
— На равентенский лад — Фаррин.
— А по-колдомски?
Полукровка глянул на него недовольно.
— Фарнион. А по-миртски — Фарриш.
— А…
— Забудь. Зови Фарином и не заморачивайся, — живой взгляд окинул раздвигающий ряды домов причал, многострадальную лодку со спущенным парусом. И зачем парус, если всегда идут на вёслах? — Мне людей убивать удовольствия не доставляет, если вдруг интересно, — произнёс Фарин после недолгого молчания.
Демет угукнул. Конечно. Кому доставляет — у тех не только с моралью, но и с головой не в порядке, а этот, вроде, даже соображает.
— Но и не воротит.
— Но и не воротит, — подтвердил он. Очередной шаг пришёлся на выбившийся из кладки камешек. Тот с глухим стуком полетел в молодую осинку. — Боишься что ли? Про закон реки Кан слышал?.. Хотя вряд ли лейкхольских гвардейцев этому учат…
Демет привычно двинул челюстью из стороны в сторону.
— Знаю. Не закон, так, бредни франдтаунских… — В голове стремительно сложились клинки, убийства и почёт к дурацкому закону. Заходили желваки. — Так ты этот… Из свободного города Фраундтауна? Наёмник? «Кто больше платит — тому верен»? «Да здравствует Мёртвый Лорд»? Так что ли?
Фарин одарил его тяжёлым взглядом из-под капюшона.
Все наёмники — миртсовы отбросы. И дело было не столько в их продажности и беспринципности, пусть эти качества Демет и презирал, сколько в причинах личных. Один из этих тварей убил младшую Стотед, дочь лейкхольского лорда, пробравшись в полный гвардейцев замок. Леди Лолит была милой, доброй и щедрой, а Демет оказался в карауле именно в день её смерти. Обыденное дело какого-то проходимца отправило на плаху дюжину хороших ребят. Голова за головой. Мячи с мясом и костями под винным соусом вниз по эшафоту. Тук-тук. Синарик двенадцатый, последний. Стоял с закрытыми глазами, его торопили. «Вина долго ждавшим зевакам! Вина молчаливому лорду!» — жутко хохотал старый шут… Но отчего-то топор палача застрял в древесине. Лорд Стотед объявил помилование, наплёл что-то о доблестном сопротивлении убийце и ошибке. А на плече у него, искривляя осанку, сидела птица. Голубенькая, изящная, с нежненькими пёрышками. Птиц этих с тех пор Демет любил, пусть не имел даже представления, кем была послана та, спасительная. А вот наёмников…
Фарину было весело:
— Продаётся всегда мастерство, не верность. Каждый сам решает, кому её отдать. Каждый в своём праве. Солдат, наёмник… Заслужишь его верность — настоящую верность — и монета побоку. Ты же гвардеец, должен понимать.
— Не сравнивай воина и продажную шваль.
— Я и не сравниваю. Так, мысли вслух.
— Думай молча. Выхватишь от кого-нибудь.
— Пусть попробуют. Я с наёмниками не общаюсь, да и гвардеец ты у меня первый… — Фарин однобоко ухмыльнулся и заорал, уже практически подойдя к лодке. — Хей, командир! Я тут одного ценного лейкхольца нашёл! Мне за это награда полагается?..