— Расфумелись! Фто нада? Хорофую дрефесину оптираете? — заворчало чуть в стороне.
Демет уставился на дряхлого старика-возницу с недовольством. Низкий, рябой, растрёпанный, с маслянистыми бусинками глаз — он отчего-то напомнил Синарику наглую крысу из Роакова дома. В любой другой ситуации к старику Демет ни за что бы не подошёл. Но в этой единственной, где он не знал, к кому ещё обратиться, был готов и подойти, и спросить совета, и попытаться проявить вежливость.
— Знаешь, что с ней?
Старик фыркнул и с показной, ехидной заинтересованностью склонился. Желчное и дряблое лицо его застыло, а расшатанный кадык поднялся и ухнул вниз.
— Аилэ-Бейтэ-Церэ-Дайнэ-Идирэ-Фамирэ-и-Джарэ-нефиштая-сестра-их... — благоговейно зачастил возница старую молитву.
— Что с ней?! — грубо рявкнул Демет.
Старик весь сотрясся. Глаза его потускнели и заполнились влагой, беззубый рот подрагивал, снова что-то произнося.
— Зелёный мор. Зелёный мор… Опять. Только профёл. Дети… Детки бешсащитные…
Демет ещё раз взглянул на мать. На шее её расходилась по венам тонкая ветвистая клякса — то ли голубая, то ли и впрямь зелёная. Руки заметно дрогнули, чуть не выпустив драгоценную ношу. Кому как не Демету бояться смертоносной заразы.
— Как это «зелёный мор»? Зелёный мор почти двадцать лет назад геранис того…
Старик закивал.
— Да-да… Дфатцать. А тут прифол… С месяц, аль тва. Страфный.
Демет помнил каково покрываться изумрудной сетью этой заразы. Помнил, как жжётся она, заставляя кричать. Помнил, как погибали его маленькие товарищи, не дождавшись помощи, не дождавшись гераниса с сарверинами и их целительного счёта. До липовой казни проклятый мор был ужаснейшим из его кошмаров, будивших в холодном поту.
— Говоришь «опять»? Вылечили же? Значит, равентенцы… их сарверины ещё тут?
Старик злобно скривился.
— Сарферины, сарферины… Какие там сарферины? Скалозуп прифёл — дафе его валить не стали твои сарферины. Фендар младфый убил… К Колдуну. К Колдуну тебе нада.
Демет яростно покачал головой.
— Настоящий колдун? Миртсопоклонник, кровавый маг, как в песнях? Брешешь?..
— Не, не крофафый мах. Проста зофём так. Он лефит зелёный мор. Только Колдун и лефит… Залась. Залась ну-ка. Зарасиф ефё ково… Заплати за дороку только. Вордерофы есть?
Демет глядел на морщинистую ладонь и не видел. Мать шевельнулась, и он, очнувшись, пихнул извозчику последний кошель. Устроился с матерью в телеге.
Такого освобождения он не желал себе никогда. Пусть только очнётся. Пусть только не умрёт, и тогда он попытается ей поверить. В Анги Дина, в судьбу… Да пусть даже и в Великую Тьму — всё едино! Шазилия поймёт, если он не вернётся к осени, быть может, она даже поможет, его прекрасная могущественная жрица. Но пусть Самбия Синарик не погибнет, думая, что собственный сын презирает её. Это не правда. Это никогда не было правдой…
Старик щербато оскалился и поспешил на свою скамеечку.
— Ехать куда, далеко?
Извозчик несильно подстегнул хлыстом своих крепких лошадёнок, и те двинулись с места, недовольно всхрапнув.
— А!.. Деугров. Деревня такая больфая… Слыфал мофет?
В голове послушно всплыл треклятый «закон реки Кан»:
— И вот ты уже или в Деугроу, на рудниках, или в Равентене, в Синем Замке. И то не весь… — пробормотал Демет.
Мать тяжело втянула воздух, и он чуть приподнял ей голову, помогая откашляться.
— А? — крикнул старик, не расслышав.
Демет покачал головой:
— Дурак…
Нечто снова в панике царапалось у него в груди.
Глава 3. Фендары
Диктует, значит, Минацис Кровавый «Закон о колдунах и ведьмах». Говорит: «Любого мага, занимающегося кровной магией, алхимией, миртсопоклонством, баншипреклонством — считать колдуном и везти в Тальмский залив на убой, без права выкупа». А писарь у него спрашивает: «Ваше-ство, а ведьму как опознать?». Почесал король подбородок свой вордеровский, с ямочкой, и изрекает глубокомысленно: «А ведьма женщиной будет». Из разговоров лейкхольских гвардейцев.
Очередная пара лошадей уже приближалась к пределу своих сил, а Деугроу за стеной древесных сплетений всё не появлялся. Тропа была ровная, но узкая. Миртсовы ветки почти беспрестанно хлестали Демета по лицу, тяжёлые соцветия с приторным запахом — лиловые, фиолетовые и белые — душили своей пыльцой. А лежащая в телеге мать только морщилась, если не тряслась в ознобе.
— Праматери, мудрые девы. Вверяю вам свою судьбу без опаски и прошу о великом даре. Идирэ, покровительница любящих и любимых, защити от лап Тьмы тех, кому вверил я своё сердце, не дай им сгинуть раньше срока…