Лес расступался иногда. Терялись где-то тёмные кроны кедров, чуть расширялась дорога, и появлялась какая-нибудь деревушка. Там старик менял лошадей и брал еды с питьём. Демет ел, мать давилась и захлёбывалась. И снова продолжался путь, до следующей пропахшей приторными цветами деревеньки… которая снова оказывалась не Деугроу. Кажется, прошло уже больше двух дней. Они ночевали в лесу всё же два раза, не один, Демет помнил это почти чётко. Но ни лучше, ни хуже матери не становилось.
Её зубы часто стучали, словно на морозе, а Демет чувствовал себя, как варящийся в похлёбке ломоть мяса. Влага, жар и сладкая тяжесть зарослей въедались ему под кожу, а мать была холодна. Холодна до того неправдоподобно в этой духоте, что напоминала труп, с той лишь разницей, что трупы холода не чувствуют, а она дрожала. Оттого становилось даже более жутко, чем если бы Демет знал, что она уже мертва.
— Праматери, мудрые девы. Вверяю вам свою судьбу без опаски и прошу о великом даре. Идирэ, покровительница любящих и любимых, защити от лап Тьмы тех, кому вверил я своё сердце, не дай им сгинуть раньше срока. Пожалуйста. Пожалуйста…
— Анги Дин…
Бледные губы неуловимо шевельнулись. Слишком тихо, слабо, так, что их движение можно было принять за случайный блик, просочившийся сквозь листву. Лошади, подгоняемые ворчащим возницей, несли во весь опор. Увенчанные россыпью бутонов ветки проникали между досок телеги, да там и оставались, раздражая нюх. Демет чихнул. Мать ни с того ни с сего разразилась хриплым хохотом:
— Анги Дин… Ваше Высокородие!.. Имею милость служить!.. В Алое море, в васти дертэ!.. Сдохни!..
Пальцы вцепились в Деметову рубаху, мать широко распахнула глаза. Мутные, тускло поблескивающие и неподвижные. Словно слепые. От этого взгляда даже под слоем пота захолодили мурашки.
— Мать?.. Нету здесь твоего Анги Дина. Я и возница. — Женщина застыла, болезненно поднимая и опуская веки. — Успокойся. Пить-есть не хочешь?
Успокоиться он и сам пытался. Тщетно силился разжать её пальцы, но безумная Самбия и не думала отпускать.
— Если ты Демет, почему в Тьму оделся? Зачем? — прошелестела она. Голова резко мотнулась вбок.
— Тьма?
— Везде! О! Видишь? Я вижу! — начала женщина воодушевлённо. Но довольно скоро лицо её дрогнуло, сменив выражение на презрительное. — Разумеется. Анги Дин, проклятый враль! Ложь — вот из чего подонки состоят… Ложь. Предательство. Детей можно предать, и короля, и куколку Силетту. Почему нет? Эту и мне-то не жаль, дрянь смазливую…
Она качнула головой, а затем заголосила неожиданно громко, заставляя отшатнуться:
— Дети! Король! Я прокляну тебя! Я слышала имена! Айсдрэ! Хартэ!
Возница резко дёрнул за поводья. Самбия ударилась о деревянный борт и затихла, пальцы её безвольно разжались. Возница развернулся, зло сверкая бусинками глаз из-под седых бровей.
— Гофори! Мать твоя — федьма?
— Что? — процедил Демет сквозь зубы и встряхнул рыжей копной.
Выходка старика женщине, слава Праматерям, не навредила, и дыхание продолжало вырываться из-под тонких ноздрей.
— Федьма? Колдофтво творит? Отвещай!
Сморщенная рука истерично ударила по ребру доски, на котором покоилась, и возница заголосил от боли. Секунды тянулись для Демета часами, а потрепанный крыс всё продолжал баюкать раненную лапу, причитая и не вспоминая о пассажирах.
— Трогай, — велел Демет.
Старик перевёл на него недовольный взор и сморщил загнутый нос в отвращении.
— Напрякся. Брови сфои сфёл, поди-ка. А я феловек простой. Я нефисти боюсь. Никак не заставишь меня федьму вести. Фто хошь делай.
— Так, значит? — Демет хмыкнул и потянулся к дорожному мешку.
Но грубый шнурок зацепился за одну из веток, и, как бы его ни дёргали, лишь обрывал листья. Демет засопел и вскочил. Мешок бухнулся обратно на доски.
— Бредит она, не колдует, старый. Больна. Не человек ты, а болван. Жри своих кляч, не буду доплачивать!
Бусинки-глаза обиженно и алчно блеснули.
— Бретит-то бретит, а как? Проклятыми именами бретит!
— Ты б чем другим забредил?..
Возница скривился и закряхтел, поудобней устраиваясь на своём месте. Жадный старикан.
— Сатись уш. Фто с топой расковаривать. До Деугров час аль меньфе.
Еле успевшие отдышаться лошади заартачились и недовольно заржали при ударе кнутом, упёрлись копытами в узкую тропу. Старик отчего-то захихикал. Ударил снова. Животные нехотя повиновались.
Вновь замелькали отягощённые цветами ветки. Вновь повернула под стучащими колёсами тропа. Голова матери, лежащая на холщовой сумке, слабо покачивалась. Вправо-влево, в такт глухому стуку подков, в такт шелестящим над ними глициниям и акациям с их приторным смрадом. Веки тяжело поднимались и опускались, а взгляд оставался всё таким же пустым.