— Я не понимаю, быть может, вас? Может, стоит завершить нашу…
— Мне один мужик вот что сказал… Лживые божественные суки души эти делят и сжирают. Ты думаешь, старик, почему они никогда не отвечают? Почему сами колокола эти велели выковать, но не помогли ни раза? — Ян остановился, ожидая ответа, но Роак продолжал мять бумагу. — Это им как те колокольчики, которыми вас, богатеев, слуги к столу зовут. «Голод, банши, скоро люди будут дохнуть, лёгкий завтрак намечается, не пропустите! Война — сытно же отобедаете! А от ужина — как бы не надорваться? Приходите все сразу, короля коронуем! Палачу топор выдаём!»
Роак поднял на него сухие глаза:
— Так зачем тогда… зачем тогда создавать нас… было?
— А мы кролей зачем разводим? Свиней зачем, а? Чтоб сожрать…
Это было… довольно практичное предположение. Не то чтобы для Роака имело значение, зачем Праматери создали то или иное: всё же не им с их ограниченным смертным умом дано понять замысел богинь. Роаку был важен сам факт творения. За него он был благодарен, за него испытывал признательность и трепет, за него возносил похвальбы… Раньше.
— Перестань уже, Ян! И так старику тошно, ещё ты тут со своими южными байками! — снова подал голос Том.
— Юг тебе покоя не даёт. Живём мы там лучше, по-твоему? — Ян коротко хохотнул, словно гавкнул. — У меня были мать с отцом да брат. А у брата — жена, сын, две дочки, тесть, тёща, золовка с детьми и миртис знает ещё сколько родного народу. И никого нет! Никого, слышишь? Племяш с дедом своим по мамке — и всё! Сначала пришёл скалозуб и полселенья пожрал. Потом мор. Тот самый зелёный мор, Том. Вылечили… не всех. И герой-сынок местного лорда топил в реке детей и резал ссыльных-рудокопов. Стариков таких вот. Я не видел смерть? Я — не видел?.. Где твои банши, Тадор? Где?!
Роак вздрогнул от резкого возгласа. Вернувшийся человек на «ка» стукнул по столу, привлекая внимание. Фарфоровый чайник ударился о каменную стену и распался по старой трещине. Это было слишком неотвратимо и незначительно, чтобы расстраиваться — Роак просто закрыл глаза. Звуки, ничего не значащие, далёкие, доносились будто со дна колодца. Тихие переговоры бунтовщиков внизу. Музыка ветра. Его Величество раздражённо сопел, Ян хлюпал носом.
— Ян. Поди вниз. Объясняй, почему надо ждать. Им очень интересно, — голос человека на «ка». Нет. Нет-нет, Роак ни за что не поверит в его королевскую кровь, пока своими глазами не увидит сверкающую на грязной голове Ильмору Камею.
— Им? — Кровать скрипнула, освободившись от тяжести одного из сидящих: Ян встал и осторожно прошёл по старым доскам. Роак слышал, как вновь взвыла та, гнилая, как выругались. — Им-то докажешь, Ваше Величество. Только зря время потрачу.
Теперь снова скрипела лестница. Тяжёлые неторопливые шаги человека на «ка», торопливые, сдобренные сдавленными ругательствами — Яна. Вниз, на первый этаж. Переговоры замолкают, уступая место хриплому хитрому голосу светловолосого оружейника из Деугроу…
Рядом прокашлялись. Но разве… разве не все они спустились? Надо же… Со стороны Тома долго не доносилось ни единого звука, он даже дышал едва-едва, как могут только затянутые в слишком тугой корсет знатные дамы или лучшие карманники. Можно и забыть ненароком о нём, когда молчит:
— Вам плохо, господин Тадор? Воды? Его послушаешь, так и Минацис, Кровавый Король, был мудр, раз в колокол не звонил…
Роак с усилием разлепил веки, посмотрел на грязное небритое лицо. Попавшееся на глаза «вор» с рваными краями заставило перевести взгляд на закрытые ставни. Из этого окна, если чуть свеситься через подоконник и сдвинуться вправо, как часто делала Эми, отчётливо будет видно отблеск на боку жуткого колокола и небольшой кусочек площади…
— Не звонил. И еда тогда зря пропадала… Если он… если не звонил… не ели…
Куда им, людям, размышлять о божественных мотивах? Может быть, и вправду их души — лишь пища для богинь. Может быть, так надо. Зачем им, людям, душа? Что с нею, бестелесной, делать? Окончательная смерть — это освобождение. Тот самый вечный покой, которого смиренно просят колдомцы. Что плохого в покое?..
Том уже отыскал где-то воду. Налил в осиротевшую, последнюю из сервиза, чашку. Как здесь стало грязно, и убраться некому…
— На-те, господин Тадор, попейте. Забудьте, что он говорил. И никогда не слушайте. Верьте, во что сами верите. Верите, что дочь жива? Значит, жива.
Роак эту несчастную чашку взял, залил в горло горьковатой воды. Но вот поверить вообще во что бы то ни было — просто не мог. Что Том знает о вере? Как он может быть таким наивным, со своим клеймом на лбу? Таким… почтительным?.. Правду говорил Демет, если в ту ночь он Роаку не привиделся в бреду. Чистейшую правду. Только своим глазам нужно верить, только своим глазам и себе самому. А во что верить Роаку? В слабые руки и ноги, в помутившийся рассудок? Верить в себя, который бесполезен? Верить в себя, которого раздавит толпа, которого равентенцы отбросят как никчёмную куклу, оставив на пороге лишь мешок с монетами? За вино… И куда опять подевалась эта мерзкая бумага?