Он пошёл на кухню. Кипел, захлёбываясь пеной, оставленный на огне котелок, фыркало масло в сковороде. Душно было невмоготу — маленькое окошко у потолка здесь тоже оставалось закрытым, как и все остальные в поместье. Лики не было. Демет прошёл к столу, с опаской косясь на бушующую утварь. Почесал затылок, раздумывая, что с той можно сделать. Ничего так и не надумал, естественно. Сел. Письмо, спрятанное за широким поясом, жгло кожу, как и всегда, когда никого не было рядом. «Прочти меня ещё. Прочти ещё разок и подумай получше, — ласково шептало тщеславие. — Какую власть даёт тебе это знание, гвардеец. Что ты можешь с ней сделать?..»
— Да ничего, на что мне это надо? — проговорил Демет под нос. Сейчас только душевных разговоров с собой не хватало. Кажется, он начинал понимать, отчего стала безумной мать.
Облачка пара влажно врезались в потолок, огонь в очаге недовольно шипел, тронутый льющей через край котелка водой, а Демет на это смотрел равнодушно и думал о короле… о королях. Кто его король? Мысль возвращалась к страшным событиям прошлой эры, эры Минациса Кровавого. К его непонятной ненависти к Праматерям, к его бездушной и всеобъемлющей жестокости, воспетой в легендах. Но никакого намёка в этих легендах, почему он проклял собственный народ. И Демет начинал отчего-то думать уже о Файсуласе, недавно погибшем, о том, кто позволил лордам растащить Олдленс на клочки, не пригрозил жадному Лирну, позабыл о захлёбывающемся в крови Фраундтауне и своевольном Колредже. Добрый король — слабый король. Жестокий — проклинаемый. А нынешний — едва ли и король вовсе. Вошедшая Лика обомлела и, бросив на пол корыто, кинулась к очагу:
— Праматери-Праматери… Выкипело… Выгорело…
Она схватилась за тонкую ручку котла, отдёрнула пальцы, стала дуть торопливо на них. Демет рассмеялся. Пунцовая от возмущения и духоты служанка уставилась на него с укором, но он разразился ещё сильнее — так неожиданно сбила она серьёзную мысль.
— А вы… расселись… Глазищи вытаращили!.. Сняли бы… позвали бы!
— Прости? — он рассеяно улыбнулся, и Лика смущённо отвела взгляд. И тут же, вспомнив, зачем пришла, вскинулась, взяла ухват и осторожно отняла утварь от огня.
— Пригорело… выкипело… Только на больных и хватает… Пойду кормить — до ужина не сготовлю, господин Фендар выругает… А вам что? Гость…
— Вайлер и на меня ругается, — попробовал Демет утешить.
Лика встала на табуретку и потянулась к окну. Полился из леса сладкий ветерок, колыхнул пламя в очаге, стало почти хорошо.
— Младший Фендар редко выру… ругается, — поправилась Лика, спрыгивая. Она оттащила от входа корыто и теперь хлопала дверцами шкафчиков, расставляя по местам вымытую посуду. Обыденно, до смешного тщательно. Скучно. — Вы, верно, его разозлили… сами.
— Он уже злой был, кто его разберёт отчего… А отчего мог?
— О… Тут два запрета: не открывать окна, пока старший господин дома, и не говорить имени гераниса при младшем.
— Так у него ж имени нет. У гераниса-то. Геранис, он геранис и есть… Чего брешешь, Лика?
Девушка снова уставилась в пол:
— Вы… поняли. Само «геранис» не говорить.
— Чудные правила.
Лика угукнула и выставила на стол прямо перед Деметом стопку тарелок. Тот не глядя провёл по ободку верхней — непривычные мысли, что спугнул разговор, возвращались. Стопка накренилась.
— Да что ж вы опять!.. О чём думаете?
— О королях.
Лика обидчиво хмыкнула, не поверила. Демет, зная себя, и сам не поверил бы ещё месяц назад.
— Не хотите говорить, так и скажите…
— А разве не Вайлер должен кормить больных?
— Господин должен? О… Он занят. Он не будет такое делать. Он — герой, — пролепетала Лика почти с детским восторгом. Сонно похлопала пуговками-глазами и продолжила как-то совсем уж невпопад: — Там дисмитар. Говорит, на флейте играть умеет. Спорят они теперь с Завусом жутко, про чего эти их баллады есть…
Демет оставил тарелки в покое.
— Что? Как дисмитар?..
Новость неожиданная, однако. Архальд не мог быть настолько глуп, чтобы прятать у себя ребёнка равентенской крови. Здесь, в Деугроу. Совсем рядом. Когда стисмитар действует. Она-то ему на что?
— Чш-ш-ш… Здесь не любят равентенцев. Про неё не скажут.