Из разговоров лейкхольских гвардейцев.
Уже под утро Демет услышал ржание. Громкое, надрывное, паническое. Оно прокатывалось по округе и холодило кожу жутью.
— Лика! Прочь! Не мельтеши!
В ответ прозвучал тонкий девичий крик, заставивший наконец открыть глаз:
— Ма-а-амочки-и-и…
— Лика! — рявкнули.
Демет вылетел из комнаты и чуть ли не скатился по лестнице. Горизонт ещё алел. Солнце только-только взошло, было прохладно. Лика, босая, в длинной рубахе, висящей мешком на костлявом теле, и Вайлер, злой, растрёпанный, но по обыкновению полностью одетый, находились во дворе. Лика визжала, Вайлер сопел. А в центре кружил, пытаясь лягнуть, старый белый конь. Видимо, это и был тот самый Блерхог. Он вставал на дыбы. Чёрные глаза широко распахивались, ноздри трепетали. Лика визжала так, что закладывало уши.
— Уйди, — процедил Вайлер сквозь зубы. Обычно рваные движения стали плавными и грациозными, как у большой хищной кошки. Тёмно-зелёные глаза привычно метали искры, и конь, встречаясь с ними, бесился ещё больше.
Блерхог понёсся на Лику, гогоча. Вайлер, выждав в напряжении, оттолкнулся от земли и вскочил ему на спину. Взмыленный конь завертелся на месте в попытках сбросить с себя седока. Тщетно: Вайлер и не думал падать.
— Лика! — окликнул служанку. Та замерла у ограды с приоткрытым ртом. — Гвардеец!
Демет всё это время стоял у входа в поместье, пытаясь сообразить, что происходит. От окрика он дёрнулся и приложился затылком о дверной косяк:
— Чего?
— Уведи!
Демет боком приблизился к месту, где стояла Лика. Насилу отцепил холодные пальчики от прутьев, поволок за собой. Лика несколько секунд послушно переставляла ноги, её пуговки-глаза едва моргали. Но вдруг она оттолкнула его и кинулась прямо под копыта. Блерхог в очередной раз поднялся на дыбы, и Вайлер еле удержался, прогнувшись в пояснице.
— Не надо! Бросьте-бросьте-бросьте, господин! Не виноват он! Я! Я ему сена дала вместо объедков!.. — срывала голос Лика.
Вайлер ничего не ответил. Лишь спрыгнул, когда Блерхог, последний раз удивлённо всхрапнув, завалился на бок и затих. Под мёртвым конём быстро натекла алая лужа. Лика стояла всё на том же месте и вздрагивала от беззвучных рыданий.
— Белена? — спросил её Демет, отводя к крыльцу. Глупо, но в голове было пусто, он даже не знал, что ещё говорить. Мелькали лишь размытые отзвуки: налитые кровью глаза коня, цокот копыт и мальчишка Вайлер, остановивший это с изяществом матёрого хищника. Это было жутко.
Лика замотала головой.
— Пойдёмте, вам… нужно поесть и… — она подняла красные глаза, высматривая фигуру младшего Фендара. Безуспешно. Тот снова ушёл куда-то. — Пойдёмте… — повторила себе под нос.
В маленькой кухоньке сегодня тоже было странно — всё, что примелькалось Демету при свету, теперь ещё едва угадывалось. С уверенностью сказать, где полки, где вёдра, а где стол, он не смог бы. Лика торопилась. Она не с первой попытки разожгла очаг, она пролила воду мимо котла, а потом чуть не опрокинула тот прямо в огонь.
— Я… не спросила. Я кашу варю для этих… вы будете кашу?
Глаз Лика не поднимала, пальцы, сомкнутые на рукояти ножа, неслабо потряхивало, как и всё тело под тонкой рубахой. Демет нашёл лавку почти на ощупь.
— Буду. Ты оделась бы, — бросил он, переводя взгляд на половицы.
Лика молча протопала мимо и возвратилась в своём обычном сером платье, когда вода уже закипела:
— Извините.
Мешочек с крупой дрожал в её руках, высыпая даже на вкус Демета слишком много.
— Вино хорошо успокаивает. У меня осталось, принести?
Лика покачала головой и вернулась к нарезке хлеба. Поранилась, конечно. Нож Демет отнял и стал резать сам, толстыми неровными пластами. Она в этот раз даже не ругалась.
— Спасибо.
— Чего под копыта лезла, не видела, что взбесился? Чего тебе конь этот? — Демет закончил дело и сгрудил ломти в первую попавшуюся тарелку. Отряхнул руки. Лика со странным выражением проследила за тем, как опускаются на чистый пол крошки, но снова промолчала. Демет сел. Лика продолжала стоять, покачиваясь. — Сядь.
Лика опустилась на самый краешек лавки и чуть оттуда не свалилась.
— Конь был мой. Я умею ехать, хотела до матушки… Господин, он чернявого у Проныры взял, и белого мне. А я в первый ж день… — она склонила голову.
— Ну знаешь, это не повод так… убиваться. И дрожать нечего — теперь не затопчут.