Он придвинул к себе блюдо. Пища в горло не лезла, так же как и вода, но Демет старался. Старался изо всех сил убедить себя, что может остаться здесь, что он не попался в сети фендаровских слов, не поддался их обаянию и богатству. Не вышло. Вдоволь наглядевшись на его мучения, сдалась даже солнечная Мира. Ущипнула за нос беззлобно и унесла посуду со всем наполнением на кухню.
— Ты чýдная, Мира, — признал искренне.
— А ты чудной, — она рассеяно провела по его колючей щеке и пожала плечами.
Демет не был таким болваном, каким хотел иногда казаться. Он понимал: хорошим это не кончится, но чувствовал, что просто должен вернуться. Сегодня случится что-то. Что-то другое, отличное от того, что случалось раз за разом последние недели. Возможно, вернётся Архальд и объяснит, что и зачем с ним творится. Возможно, не объяснит. Но что-то будет. Что-то, что давно должно.
— Мне пора назад. Ночи доброй.
На этот раз встать удалось. Демет пристегнул ножны к поясу и достаточно твёрдо двинулся на нижний этаж. Мира сбежала за ним и остановила, дотронувшись до плеча:
— А дойдёшь?
— Чего ж нет?
— А блины кому?
— Отцу отнесёшь.
— Я ж и обидеться могу.
— А я тебя задобрю. Подарком.
Мира ткнула кулачком ему в грудь:
— Тоже мне, женишок… Гадать со мной завтра будешь в поле.
— Идёт.
Мира посмотрела на него недоверчиво. Отодвинула засов.
— Только чур не забудь!
— Хорошо.
Он вышел на улицу, и Мира тотчас за ним закрыла. Солнце всё ещё висело над горизонтом, но рынок почти опустел. За своим прилавком оставался лишь усатенький торговец инструментами и пытался запихнуть в мешок большой барабан. Демет сначала прошёл мимо, но подумал, что помочь старику — дело двух минут, и вернулся.
— Давайте мешок — подержу.
Старик поднял взгляд спокойно, но разглядев, кто перед ним, быстро замотал головой. Барабан бабахнул по земле.
— Спасибо, не надь мне такого. Иди в лес, темнеет уж.
— Да ладно…
— Не хочешь худа — не лезь.
Старичок ещё раз попытался впихнуть барабан, но под недоуменным взглядом Демета оставил тот на прилавке. Закинутый за спину мешок гнул старичка к земле, колени его тряслись.
— Будь проклят, Вайтерлер Фендар, — прошептал Демет. Но от решения вернуться в поместье не отступился. Он не трус и бежать не будет. Если Фендарам он зачем-то нужен — пусть скажут прямо. Пусть скажут прямо, если знают. Плевать, что они лорды: Демет-то от этого худшим или лучшим человеком не становится, правда же?
На улочках никого не было: бабочки-жители забились в игрушечные дома, чувствуя приближение кого-то из пауков-Фендаров. Демет возвращаться в их логово умом не слишком-то хотел, вопреки треклятой интуиции. Чувствовать Демет может всё что угодно, но его положение от этого не станет проще. Законы, может, и значат что-то в Лейкхоле, но за его пределами закон подменяет грубая сила. Он сам не научится вдруг сражаться лучше Вайлера, натренированного и послушного своему мастеру, как чужой ум сарверину. Но вернуться к Мире полным дураком ему хотелось ещё меньше. Да и стоит ли? Мать говорила, что он всегда думает лишь о себе. Что он резок, заносчив, но очарователен, если хочет выглядеть хорошо в чьих-то глазах. Что он привязывает к себе людей, а потом, наигравшись, ищет новых — интересней и влюблённее, — а тех оставляет одних со своими чувствами и надеждами. Но ведь все так делают — это в людской природе. «Как отец», — всегда качала головой мать. Но в последний раз, когда он настолько сдурел, что решил проделать тоже с леди Лолит, она сказала: «Как дядя»…
Демет застыл у самой кромки леса, вникая. Самобичевание и попытка уговорить себя оставить очередную девушку в покое обернулись странным. Мать, как она говорила, — безродная сирота, а дяди по отцу у него быть вообще не может. Раньше он списал бы всё на очередной матушкин бред, но теперь приходили совсем неправильные мысли… А вдруг Самбия вовсе и не его мать? Тьма, Тьма, Тьма! Бред это, бред. Конечно его, и никак иначе.
Самбия была умна. Она бы назвала его намерение вернуться к Фендарам бравадой, что скрывает страх. Ведь если ничего не делать, не окажешься виноватым, никто не несёт ответственности за то, чего не сделал. Если Демет уйдёт — он останется совсем один. Только он будет повинен в тех страданиях и лишениях, что придётся перенести, скрываясь. А если он останется — во всех неурядицах будет вина Фендаров. Фендары взяли на себя ответственность. Фендарам он доверил свою жизнь… И приблизил смерть?