— Коль ты захочешь, сказать могу я, что ждёт тебя…
— Сгинь, младшая сестра… Сгинь… падшая Праматерь.
— У меня есть имя.
Она улыбнулась надменно — меж гнилых зубов донёсся запах крови, тления и приторных цветов, напомнив о дороге в Деугроу, — а потом оттолкнула Демета от себя, словно надоевшую игрушку, и… исчезла. Не отошла, не растворилась, как случалось с его снами наяву, а просто исчезла. И он стоял, глупо вглядываясь в воздух, сгущённый горящими свечами, пока его не дёрнула за подкольчужную рубаху дисмитар с лютней наперевес:
— О чём вы думаешь?
Демет моргнул пару раз и снова осмотрелся. Лика всё-таки смогла уйти, мамаша уселась на койку, перемежая проклятья с улюлюканьем над малышом, Бех маячил за узкой спиной дисмитар, насупленный, уперевший руки в бока. Значит, снова бред. Что страшнее, неясно: увидеть проклятую сёстрами Седьмую Праматерь, Джарэ, наяву или только воссозданную волей дурного воображения?
— Ты глупо говоришь, — наконец выдал Демет, чтоб самому не казаться безумным.
Решительная сначала девочка смутилась и почесала затылок. Вздрогнула и торопливо поправила свой жёлтый платок, пряча чёрные кудри.
— Да? С чего вы взял?
— Если говоришь «вы», надо говорить «взяли».
— Но вы же один.
— А чего тогда «вы», а не «ты»?
Отина усмехнулась практически иронично — редкий талант для ребёнка.
— Брат говорит, нужно говорить незнакомым «вы». Это вежливость. Но я до сих пор не поняла, как она работает и для чего нужна.
«Никто не понимает», — хотелось сказать. Но не сказалось, конечно.
Бех оттеснил девчонку со своего пути:
— Белолицая городит, что я бренчать не умею. А я умею!
— Замолчи, Завус! — взвизгнула мамаша с койки.
— А я умею, — тише и суровей повторил парнишка.
Не будь у Демета голова другим забита, он сказал бы, что Бех просто привлекает к себе внимание симпатичной девчонки, как любой в его возрасте. Посмеялся, помог бы, может. Но мысли Демета разбегались. Он не особо вслушивался в рассказ о попытках детишек сыграть злосчастную балладу, а думал, насколько опасно выезжать из деревни ночью. Через лес, полный змей и, тьма знает, каких ещё тварей. Через тесные ряды домишек, наполненных фендаровскими должниками. По дороге, где промышляют отвоевавшиеся.
Он принял лютню из маленьких рук Отины не глядя и, не вспоминая нужной мелодии, запросто вывел проигрыш. Мамаша села на койке и любопытно вытянула шею, став похожей на гусыню: — О, это про «Фиса дитя». Люблю эту песню. Славная.
— Ага, очень интересно, Дудна, — закатил глаза Бех.
Мамаша глупо захихикала и подсела с малышом поближе, готовая слушать дальше.
— Вы стал лучше играть. Чем в Лейкхоле, — похвалила Отина.
Пальцы, перебирающие струны, замерли. Демет снова посмотрел на Отину. Потом на лютню.
— Люди учатся на ошибках, — пробормотал, нахмурившись. Откуда дисмитар могла знать, как он тогда играл? Праматери.
— Вы не совсем прав. Многие нет…
Демет с опаской тронул струну. Поднял голову на ребят:
— Так что, играть, нет?
Праматери, как же он любил это делать дома. Создавать красивые созвучья и ни о чём не думать, отпускать душу и снимать груз беспокойства с сердца. Музыка всегда была лучшей заменой даже чарам Шазилии. Плевать, что кому-то не нравилось. Плевать, что его слушали обычно только напившиеся в честь конца дежурства стражники и гвардейцы — это всё авно не для них. Для души.
Мамаша часто закивала, Отина пожала плечами, Бех бросил одобрительное «угу».
Демет вдохнул:
— Жил в северных землях лорд Финисион, Хозяин всех яблонь и лоз во садах, Сидел за столом он с самим королём, Был первым на разных попроще пирах. Жена его сгинула в длинную ночь, Не дав на прощанье взглянуть на себя, Оставив ему только память и дочь. Ах, бедное, бедное Фиса дитя! Её обучали искусству пера, И чарам прелестниц, и колкости слов, Но девку на горе манила война, Её придушить был за то он готов… Ах, бедное, бедное Фиса дитя!
Строчку с готовностью подхватил Бех, совсем, впрочем, не попадая. Вспомнив мелодию, вступила с флейтой Отина. Играла она не в пример лучше его самого: каждая нотка была круглой и плавной. Демет заслушался и перестал перебирать. Отина снова смутилась:
— Вы продолжай, Демет.
Тот кивнул:
— Проходят года, наметает метель На шпили столичные белы снега. А лик, дюже гневный, седой Аилэ Пятнает холодных людей знамена. Решился король свойго сына женить, На верного, доброго друга дщери, Чтоб друга поддержку того получить, Для новой победы и новой войны — Ведь топает с юга полков стройный ряд, Сжирая охранные наши полки, Небесные тряпки на солнце горят, Как жёлтые очи полка госпожи. А Фис, этот лорд, был не так уж и прост, Смекнул, против Тёмных идти не рискнул. О верности даже не встал и вопрос, И деве Киратов наш лорд присягнул… Ах, бедное, бедное Фиса дитя! Любила отца своенравная дочь, Пускай признавалась и в том нехотя, Поэтому с жаром решила помочь, Отправившись в дом своего жениха. Готовится свадьба, ломятся столы, И очи Таланьи не ведают сна. Пред ликом лиловым неполной луны, Идёт она резать свойго короля. Распутная дева! Тщеславна ли ты, Иль волю безумца исполнила слепо? В снегу утопают Таланьи следы, Амбары отца наполняют монеты. Ах, бедное, бедное Фиса дитя!