Вайлер посмотрела на конверт недоверчиво, но всё-таки распечатала. Пробежала взглядом по строчкам, расхаживая туда-сюда. Не понятно, как она так хорошо видела в темноте: сам он даже её силуэт едва угадывал. Это ж надо за всё это время не догадаться. Всему виной плащ. Ноги, вон, совсем не мужские. Плечи, да, очень широкие, но и бёдра в сравнении с талией, очень даже…
— В глаза, — напомнила Вайлер сквозь зубы. Вздохнула. — И что. С этим. Делать?
— Пошли поедим.
У Вайлер даже уголки губ не дрогнули.
— Теперь. Ясно. Мастер тоже. Прислал мне. Письмо. Сегодня…
Вайлер говорила что-то ещё своим обычным низким голосом, напоминающим юношеский басок. Но Демет не мог различить слов. Чёрно-сине-серый ночной лес сузился до одного лишь чёрного, из которого вырастали каменные уродливые громадины Эмонрива. Он видел себя со стороны: обросшего щетиной, грязного и злого, и падал куда-то в безбрежный Океан, что многие зовут смертью.
— Я не устала… я…
— В Лейкхоле тихо, жары нет. Вон, с тебя ручьём. А в Лирне, рассказывали, ещё хуже. Что с тобой там будет?
— В Лейкхоле найдут… В первую очередь будут… Но не в этом…
— Анги Дин? Опять твой Анги Дин будет искать?
— Нет… Нет… Анги Дин на юге… на юге… Статный, как король… Мой Анги Дин…
— Прости. Я верю тебе. Теперь верю… верю… понимаю… мама… Расскажи мне. Расскажи мне, кто этот Анги Дин…
«Миртсов идиот, — говорила Вайлер. — Так же… Дурак, — говорила. — Я прав. Прав. Корень Батиса. Это был корень Батиса».
Привычные видения больше не являлись.
Он шёл по знакомой с детства до каждого закоулка дворцовой площади. Её от края до края наполняли люди, и каждый тянул шею, как та мамаша-гусыня, поклонница баллад. Он тоже тянул. Чем он хуже других?..
Толпа бурлила. Со всех сторон текли в гудящую голову два только слова: «Новейший король».
— Новейший король… Что за Новейший? — выкрикнул Демет.
Какие-то мужики обернулись, отвечая с готовностью: — Новейший король больно уж на Кровавого похож.
— Чего?
— Как, не слыхал? Он вчера-сь брата повесил. Видеть его, мол, не хотел.
Второй потрепал товарища по плечу:
— А чего королева?
— У! Королева!.. С южанином в любовь заигралась твоя королева! Не до того ж… Хей, парень! Ты чего спрашивал за нашего короля? Не видел, что ль, никогда?
— Угу… — ответил Демет.
Мужики мигом оживились и стали расталкивать недовольных зевак, прокладывая путь к самому помосту.
— Пойдём… Пойдём-пойдём!
Демет и пошёл зачем-то. Толпа разливалась неохотно, и он, наученный старым Тадором, всё порывался извиниться, но не делал этого. Там впереди было… что-то. Да, опять это проклятое «что-то», которое оборачивается обычно обыкновенным дерьмом. Демет шёл, уже прекрасно зная, чего ждать. Но всё равно оказался не готов.
На помосте стоял огромный, но просто сделанный трон, по обе стороны от него застыли фигуры в чёрном.
— Вот этот вот. Новейший, — ткнул пальцем мужик на человека на троне. Демет послушно вгляделся.
Из под густых рыжих бровей зло и пьяно глядели до боли знакомые глаза.
«Зачем в Тьму оделся?»
Примечания:
* — "бэй" в примерном переводе с равентенского — "кретин". * — Вайлер цитирует один из последних стихов «Песни о Кровавом Короле».
Глава 7. Принять на веру
Равентенцы бесспорно наши враги. Но именно у врага в первую очередь и нужно учиться. Уж в одном они точно правы: верить во что-то, сказанное с тысячу лет назад, нет никакого резону. Так бездоказательно даже чада родителям не потакают. Что я, король бессмертных, глупее ребёнка? Что я, король бессмертных, глупее тёмных выродков, раз должен верить даже не богиням, что, если и есть, то молчат, а жёлтым книжонкам, писанным рукой какого-то враля? Нет. Верить нужно лишь своему взору, да и то, когда нет поблизости кого-то из преступников с магией, его способного затуманить.
Из дневников Минациса Кровавого
Приспринг. 20-е Власти Аилэ, второго месяца лета.
В пиршественной зале было темно и прохладно. За окном высились горы — древние, как сам мир, прекрасные в своём равнодушии и фальшивые, несмотря на то, что стёкла из Равентена, гордость его прабабки Барлины Распутной, казались абсолютно прозрачными и вселяли чувство, будто стоишь прямо там, среди заснеженных пиков на краю обрыва. Быть может, на это покупались придворные — Меринаса же жизнь на узких столичных улицах слишком избаловала, чтобы он мог довольствоваться одной лишь красивой картинкой. Стекло не пропустит ледяной ветер, что вечно гуляет в горах. Не покажет, какая в городе в это время года жуткая жара, и как мальчишки днём бегают босые, в одних штанцах, а ночью ревут и хнычут, ужаленные солнцем. В пиршественной зале было темно и прохладно. За окном — светло до слепоты. Стекло служило едва заметной и непреодолимой границей между миром тусклым и лживым и миром живым и до мерзости настоящим.