Король что-то кричал, но крика было слишком много. Уродливый равентенский посол восторженно и медленно хлопал в ладоши. Площадь пустела, пока не оставила в своих пределах лишь убитых и их убийц, почти тут же растворившихся в тени дворцовых построек. Меринас всё стоял на помосте с короной в руках. По почти белому лицу обильно стекала кровь из раны на лбу.
— Не надо бледнеть, Ваше Величество. Есть лишь одно право — право сильного, и одна власть — страха. Теперь они боятся. И больше никогда не огорчат Вас, уж поверьте.
У голоса посла было странное свойство — проникать сразу в подкорку, отравляя разум своей невыносимой, сводящей зубы сладостью даже через десятки метров.
Король стремительно скрылся, мотнув напоследок главой. За ним ушёл, наконец, и равентенец.
Запах крови въедался, кажется, даже в кожу. Осторожно шарил по грубым одеждам мертвецов ветер. Роак продолжал сидеть на ступенях, против воли провожая взглядом несущихся мимо колокольни счастливчиков. Боязливо глянул на площадь и тут же крепко зажмурил глаза. Нужно было бы поискать Эми, но одна только мысль, что он действительно может найти её здесь, приводила в ужас. Ощутить холод тонкого тельца. Увидеть, как отливает кровь от пухлых губ. Как с возвышенностью, свойственной лишь покойникам, глядят в далёкое небо неподвижные глаза…
Он пытался. Пытался. Переступал через тела, разглядывал сквозь павшую на глаза пелену чужие лица… Слишком много лиц, слишком мал шанс, слишком слабая воля и старый желудок… Он пытался, но не смог: побрёл домой. Касаясь дрожащими руками бурых пятен на стенах, спотыкаясь о всё ещё мягкие тела под ногами. Мерзко. Как же мерзко.
— Февир эдлес… — разомкнул Роак непослушные губы.
Сзади раздался ещё один удар колокола. «Один удар для Тьмы, что дарует пустоту умершим», — вбил в голову легкомысленный ветер.
— Февир эдлес… — давясь комом в горле, повторил винодел.
Улицы были пустынны.
*** Приспринг. 1-е Прощания Дайнэ, третьего месяца весны.
Солнце заходило долго, увязая жёлтым пузом в тёмных облаках. До чего медленный парень — за тот час, что они прозябали в проклятой таверне, спустился ниже оконной рейки лишь на полногтя. Время текло впустую, а Демет всё ещё не знал, зачем они ждут сумерек. И не хотел знать, если уж на чистоту. Пытаться понять безумную — затея трудная в исполнении и заведомо проигрышная.
— Так. — Он встал. Полы плаща разметались, на миг приоткрывая немногочисленным местным пьяницам резные ножны гвардейского меча. Какой-то бородач подавился пивом. Пусть полюбуется, чего. Наверняка больше ничего толкового за свою жизнь и не увидит. Дельный человек один не пьёт. — Мать, что мы делаем?
Та посмотрела с укором, сквозившим из каждой острой черты лица. Потом перевела взгляд на хромой табурет, с которого он поднялся. «Сядь», — прошелестела. Да, чего бы и не посидеть просто так? Нет уж.
Демет упёрся ладонями в столешницу.
— Ты сказала, тебе письмо прислали из столицы, нужно с кем-то потрещать о былых деньках. Ждём-то мы тогда чего?
Мать глядела в пол. Её сухие пальцы методично и бессмысленно прищипывали ткань юбки у колен и то и дело поправляли лямку извечной холщовой сумки. Самбия Синарик была осторожна до мнительности, а сейчас её вдобавок ещё и что-то беспокоило — Демет видел это, пускай и не знал о причинах. Ему и не нужно было. Достаточно того, что он прекрасно знал, какими обычно бывают последствия и кто их разгребает.
Сломанная в детстве нога начала уже побаливать, но Демет так и не сел, а опёрся спиной о стену и скрестил на груди руки, ожидая ответа. Мать вздохнула. Колыхнулась у лба зеленоватая, похожая на старое золото, прядка.
— Ничего такого, милый. Нам, дурам старым, лучшей гулять по холодку, — сказала она с ироничной улыбкой и печалью в синих глазах. Но Демет с детства чувствовал ложь.
— Чего боишься? Что, опять по пути уши возле баб развесила и испугалась? Ну, что они там брешут? Новый король — размазня, равентенцы — палачи, людей режут за уродливые рожи? Они сами это видали? Только и могут — россказни слушать, трястись и ныть, падаль. Ждут, когда кто им за их нытьё пектов златых отсыплет и похлёбку сварит, бедняги.
Мать нахмурилась:
— Болван ты, милый, в отца пошёл. Смазливый, умный, а заместо языка — помело.
Отец, значит? Ах, вот оно чего. Демет самодовольно оскалился. Неуклюже оправил плащ, накинул заплечный мешок, пошёл к выходу. Мать заволновалась. Схватилась за сумку свою, вскочила торопливо, бросила на стол пару серебряных монет — плату за четыре ломтя чёрствого хлеба и дрянную похлёбку.