Дайнар молчал. Лицо его оставалось абсолютно спокойным, но кулаки сжались.
— Мы не в Равентене, — покорно ответил.
Артал кивнул. Меринас, всё это время скованный каким-то странным предчувствием, вскочил со своего стула. Самое главное забыл, идиот. Люди.
— Добрые нисы, ещё одно!
Артал развернулся на каблуках и заложил руки за спину.
— Я слышал, вы стали ловить нищих. В Равентене, говорят, их давно уже нет и всем живётся спокойно. Я всецело вас поддерживаю! Но как бывший начальник тюрьмы я знаю, там не хватит места для всех. Могу чем-то помочь?
Нис Артал смерил короля долгим пронзительным взглядом. Жутко, весьма жутко. Глаза сарверинов от обычных человеческих отличались очень сильно. Вроде бы те же белки, радужка и тёмный провал зрачка, но нет: они были невыразимо глубокие и мёртвые, будто драгоценные сапфиры. По телу снова пробежал холодок, пусть Меринас и напомнил себе, что магия сарверинов на королей и жрецов не действует.
— Помочь нечем. Можете посмотреть на готовое решение, если угодно, — проговорил Артал.
Он двинулся прочь, Церок и Дайнар и так уже успели куда-то деться за время их короткого разговора. Холод камней вокруг давил на кожу, заставляя всё сильней кутаться в ненавистный плащ. Но Меринас покидать залу не спешил — слишком ясно представлял, что увидит, последовав за нис-фадом: в своих книгах он уже успел прочитать кое-что о ритуале арвесиса. Успокоиться. Раз. Два. Три. Слуги, шепча что-то под нос, уносили огромные блюда.
— Ваше Величество, — кто-то с поклоном передал оброненную Роаковой девчонкой бумажку.
Марея всё ещё не явилась. Король подошёл к окну, чтобы холодный свет резче выделил слова. Он и выделил. Белизна близких гор ослепила ненадолго, заслезились глаза, но почерк Меринас узнал без труда. Двоих из четверых его служанок пришлось учить грамоте, чтобы те могли искать нужные книги в библиотеке, он крепко запомнил их закорючки в прописях. Эти торопливые буквы принадлежали перу Мареи:
«Чудища паявятся Ваше Величество. Абязательно. Завтра. Послизавтра. Всигда. В каждую ночь кагда я смагу уснуть. Их зубы. Их хохат. Их мечи в крави тех кто делил са мной хлеб. И тех каво я целавала па утрам. Терпеть не палучается. Прастите».
Меринас ещё раз перечитал, в попытке вникнуть в смысл. Откуда-то с нижних этажей донёсся женский крик.
***
На улицах было очень жарко. Солнце припекало, да и несколько рваных плащей, накинутых один на другой, делали своё дело — пот тёк по шее, по спине, по бокам, влага давила за ушами и утяжеляла и без того спутанные космы. Ощущение необычайно, неописуемо мерзкое, особенно для бывшего лорда. Но Том убедил, что так надо для пущей безопасности: мол, бродяга, шныряющий около дворца выглядит не так подозрительно, как шныряющий там дворянин. Тому лучше знать. Он, вероятно, во все эти тонкости посвящён много подробнее, поэтому Роак не стал возражать.
Надо сказать, в столице после появления других нисов стало гораздо, гораздо спокойнее. Обходы снова совершались не варирами, а городской стражей, облачённой в шерсть и кожу, никто больше не вторгался в дома. Рынки медленно, но неуклонно, возвращались к обычным толкотне и гомону… разве что людей поубавилось и продолжало убывать после новых казней на дворцовой площади. Но это было уже что-то! Это уже давало повод для веры в лучшее, уже позволяло убеждать себя, что всё обязательно наладится, стоит лишь вызволить его Эми. И Роак старался изо всех сил, он верил, действительно верил. Он заставлял себя каждое утро подниматься с постели, каждое утро спускаться, сличая скрип лестницы со скрипом больных сочленений, каждое утро ходить к колодцу, словно простой крестьянин, и глотать слезы от непривычной тяжести. Роак делал это ради Эми. Он жил и молился каждой из Праматерей, чтобы дождаться обещанной весточки от Яна. И вот великие богини наконец сжалились над бедным стариком: сегодня в его окно влетела голубая птица с клочком бумаги в чёрных коготках.
Том очень хотел его отговорить. В последнее время он как одержимый вёл охоту на того визида, чтобы узнать расположение входа в катакомбы под городом, но об одиноком старике не забывал и, кажется, даже волновался о его судьбе. Всяко уж не подпускал к подлецу Яну. Том пенял на то, что предавшему один раз не стоит верить уже никогда, что бакашики послушны лишь приказам равентенцев и ничьих иных писем не носят. Роак внимал ему с содроганием, представлял худшие исходы, словно наяву чувствовал всю ту боль, что принесёт ему ошибка. Но та не шла и в сравнение с болью одиночества и ужасом пред Тьмой. Он сделал так, как велело сердце.