Она нагнала Демета, когда тот уже миновал Площадь Попрошаек. Сухая фигура сотрясалась от частых вдохов, растрепавшиеся пряди змеями клубились около лица:
— Куда ты?
— Я не дурак, мать. Из столицы бумагу тебе мог послать только мой папаша. А я — не в духе.
— Чего «не в духе»?
— Махаться со стариком. Я тебя до города довёл? Довёл. Дальше сама. Закончишь трепаться — приходи к Тадору. Я буду там. Вернёшься — сразу идём обратно в Лейкхол. Поняла?
Мать молчала, размышляя. Наконец, её оплетённая сетью вен тонкая рука выпустила из хватки его плащ. Забавно они, верно, смотрелись вместе: мать и сын. Она была сухонькой и низкой, он — высоким и широким в плечах.
Мать снова тяжело вздохнула.
— Ну хоть под ногами мешаться не будешь, — выдала наконец.
Это кто кому ещё мешает. Демет хмыкнул и, не оборачиваясь, двинулся по знакомому с детства маршруту.
Вязкая тишина столицы разлеталась, разбитая стуком его грузных, неторопливых шагов. Сознание поглощали едва тронутые прошедшими годами виды, в груди всё приятно и прохладно замирало от воспоминаний, и даже губы невольно шевелились, напевая старую детскую песенку, что они с другом Мерлеком когда-то вычитали в книгах старого Тадора:
— Славься страна, благородная, ладная, Где даже в чаще не страшно поспать, Где заря — самая-самая ранняя, Где родила меня милая мать…
Голос был низким и, исполняющий подобную чушь да ещё и настолько фальшиво, показался бы забавным и нелепым, если бы кто-то в него вслушался. Но жители затаились, никто даже не высунулся из окна с приказом замолчать. И песня прервалась как-то сама собой, на недопетой ноте, затянутая непривычным даже для этого времени суток безмолвием. Суетливая и визгливая столица, какой она запомнилась, канула в небытие, оставив после себя лишь каменные коробки домов.
Демет мотнул головой в попытке отогнать мрачные мысли. Люди лгут, правду способны сказать лишь собственные глаза. Голод, бедность, морозная зима — у бездельников и нытиков вечно что-то не в порядке, но Демет никаких разрушений, никаких непокорных, висящих на крестах, или рек крови по дороге не заметил. Как и варваров-равентенцев, кстати.
До этого постепенно сбавлявший шаг, на углу квартала ремесленников Демет совсем остановился. Было уже недалеко до главной площади, но он застыл именно здесь, перед этим самым кособоким домиком, и глядел на потемневшие ставни, будто бы что-то надеялся найти. Кто в своём уме станет искать доброе в старых и грязных домах?
Демет тихо выругался, споткнувшись о порог, и уставился на медленно раскрывающуюся вовнутрь дверь. Неужели откинулся бывший лорд Роак Тадор? Сколько ему сейчас? Около шестидесяти? Самое время, так-то. Но у него же дочь была, жена… Неужели и их голод доконал?
Он вошёл. Из глубины дома сразу же пахнуло сыростью и затхлостью. Жилая часть была наверху, сейчас Демет находился в лавке Роака — небольшой комнатке, в воспоминаниях скалящейся горлышками изящных тёмных бутылей с вином. Но бутылей не было. Точнее, их не было в том виде, в каком должно. На многочисленных полках нехотя переливались острыми краями осколки, под подошвами хрустело стекольное крошево, а содержимое растеклось по полу бурыми пятнами. Появилось всё это, видимо, не сегодня и не вчера.
Демет положил ладонь на камин. Неприятно прильнула к коже пыль, покрывшая каменную кладку толстым слоем. Из мёртвых углей, недовольно поведя сморщенным носом, высунулась крыса, уставилась на нарушителя покоя со стервозным ожиданием, но, получив от того лишь ошалелый взгляд, зарылась обратно. Вот же пакость.
— Господин Тадор!
Демет на ответ не особо надеялся, поэтому даже немного вздрогнул, когда наверху всё же что-то громыхнуло, выдавая человеческое присутствие. Он уставился в потолок и двинулся к лестнице, на всякий случай уцепившись за резную рукоять меча. Наткнулся на низкий прилавок, обошёл его стороной. Затем, задев старое кресло-качалку, протиснулся в арку. Под тяжёлыми шагами гнулись и возмущались ступени круглой деревянной лесенки, и Демет знал, что эти всхлипы невозможно не услышать. Но его никто не встречал.
Второй этаж был погружён в кромешную темень. Свет давали только щели между запертыми ставнями и отблески тихо тлеющего слева очага. Роака, лежащего на кровати за этим очагом в выцветшем бордовом камзоле, Демет увидел только когда распахнул одно из окон — тот тяжело шевельнулся, прикрывая маленькой морщинистой рукой глаза.
— Все бочки забрали в том месяце… Да-да, к приезду ваших почтенных нисов. И Эми… Эминора… У меня нет больше ничего. Совсем ничего… — донеслось с кровати. Волосы Роака напоминали свалявшуюся солому, маленький нос ещё сильнее ссохся.