Равентенец развернулся за мгновение. Гаденько ухмыльнулся.
— Твой поганый папочка уже научил тебя хамить?
— Ваш папочка. Забыл сказать. Что добычу Равентена. Забирает. Сам. — Равентенец прищурил глаза. Не понял, тупой кретин. — Ваш папочка. Любимый. Тот. Что рубит вам. Головы.
— Будь проклят геранис!
— Согласен.
Равентенец снял шлем и оценивающе осмотрел её с ног до головы. Зря старался, плащ скрывал всё, в тени капюшона даже цвета волос и черт лица порой не видно. Неужели шлем мешает обзору? Возможно. Уж всяко происходящее наверху в нём не разглядишь из-за дуг, значит, атаки с возвышения будут более действенны. Надо запомнить.
Тавелева девчонка засуетилась в своём углу, вытягивая шею. Смазливую южную рожу высматривала, дура.
— Меня зовут Аил. Ты хотел со мной поговорить. Про бумажку знаю, мне плевать. Ты не дурак. Что хочешь предложить?
— Вы уходите. Не возвращаетесь. До срока… — Равентенец захохотал. Вайлер отточенным движением прижала белое лезвие к его обнажённому горлу. Он всё ещё смеялся.
— Или ты убьёшь меня? Своим игрушечным ножиком или игрушечным луком? Мне почти страшно!
— Посмотри в глаза. Скажи, что лгу.
Аил сделал одолжение, посмотрел. В его зрачках плескалось тоже, что у большинства людей, ненавидимых ею — преступная весёлость. Он говорил, что омоет всё в крови, он предлагал ей убить себя, но не вникал в суть того, что произносит. Это всё шутка. Жизнь и смерть — всё игра для того, кто ничего из этого не видел… Сама Вайлер, вроде, видела. Нажать бы сильнее на лезвие, следить, как тёмные струйки расцветят серую кожу… Нельзя.
— Ты не дурак… Продолжай, я обещаю не смеяться, если мне снова не станет смешно от твоего голоса. И ножик убери, щекотно.
Вайлер, воззвав к силе воли, подчинилась:
— Нисы не велели. Забрать раго. Так?
— Правда? Так просвети, что они велели. Давай, зверёк. Это нетрудно. Мы ведь догадались, где искать. Мы знаем, где Демет Синарик. И мы знаем, что все они, — равентенец обвёл взглядом пространство комнаты, — тоже знали, где он. И не сказали. Они боятся предать твоего папочку сильнее, чем предать короля. Пожалуй, за это нужно наказать, а, зверёк?
Демет Синарик…
У их гостя массивная фигура и рыжие волосы. Широкое заросшее лицо с голубыми глазами искажено страшным предчувствием. Он пялится на неё так, будто что-то можно изменить. Но Вайлер знает: смерть уже здесь. Лживые старухи, чавкая, поглощают новую душу. Его мать мертва. И она чувствует… жалость?
Вайлер сжала челюсти, борясь с головной болью. Это угроза. Равентенец вздумал угрожать убийством её людей. Ожидаемо и скверно. Вайлер не имеет права ставить одну жизнь выше многих. Она — их защитник. Но и принимать без мастера решений столь важных, как выдача королевского наследничка, она также не имеет права. И всё же она должна. Пусть равентенцы покинут Деугроу, оставят деревенских — и Вайлер быстро нагонит их и освободит королька. Всё пройдёт быстро, мастер не узнает, что она ослушалась приказа, и люди будут спасены. Она знает леса. Она сможет перебить их по одному на узкой тропе, она так уже делала в… Где? С кем? Кажется, не с равентенцами…
Отсутствующее воспоминание разорвало голову болезненной вспышкой. Закрыть бы глаза, осесть на пол и глубоко вдохнуть — боль ослабнет… Нет уж, не при проклятом равентенском палаче:
— Одни. Проблемы. Он — никто. Мои люди — важнее. Я отдам. Его. Вы уйдёте.
— Что мешает взять его без тебя, зверёк?
— Архальд Разящий. Как раз. Ждал случая. Готовил оружие. Годы. Чтобы поганые твари. Если придут. Сдохли. Разом. Не успели вынуть мечи.
Это была правда, но ныне — пустая угроза. «Туман Тарвилии» — сложнейшее зелье, придуманное единственной правящей королевой Олдленса сотни лет назад. Мастер говорил, что воспроизвёл его, но с тех дальних пор оно никем не применялось против равентенцев… И мастера всё ещё не было.
Но слова возымели действие. Равентенцы знали, что мастер — алхимик, а о «тумане Тарвилии» на их родине ходили легенды. Ещё бы — единственный раз, когда «февир эдлес» бежали с поля боя. Аил нахмурился, почесал безволосый подбородок с ямочкой. Он думал, думал серьёзно. Он согласится, вот-вот это скажет…
Тавель вздохнул и откинулся на спинку кресла с облегчением. Но было ещё рано. За дверью послышались крики. Та распахнулась.