Мы завтракаем втроём. Радио бормочет что-то скучное. А у нас — маленькая битва за последний тост. Мама забирает его себе. Она умеет выигрывать лучше всех.
Днём — работа. Я в частной охране: планы эвакуации, маршруты, скука на бумаге, адреналин в реальности. Пишу в чат: «Если оставить так, на этом перекрёстке людей сомнёт. Нужны ещё двое охраны и вода». Мне отвечают: «Принято». Сухо. Но я знаю: это значит, что меня услышали.
Вечером — мои девчонки. Группа самозащиты. Они приходят зажатыми, держат телефоны, как крестики. Через час уже смеются и поправляют друг другу волосы. Я учу их не драться. Я учу выживать.
К ночи я дома. Свет на кухне тёплый. Мама режет салат, папа раскладывает хлеб. У нас есть ритуал: ужинать вместе. Мы его держим, как якорь.
— Завтра у нас гости, — мама говорит вроде бы спокойно, но смотрит внимательно. — Инна с Артёмом.
— И? — я поднимаю бровь.
— И Давид, — добавляет папа.
Я кладу вилку, смотрю прямо.
— Отлично. Во сколько?
— В семь, — папа говорит медленно. — Будь аккуратна.
— С чем? — я ухмыляюсь.
— С собой.
— Я всегда аккуратна, — отвечаю и поднимаюсь наверх.
В комнате раскладываю три платья. Смеюсь над собой: будто иду на войну. Выбираю чёрное, простое, с открытыми плечами. Оно сидит так, будто ничего не обещает, но и ничего не прощает. Волосы — в хвост. Лёгкий макияж. На груди — крыло.
Телефон вибрирует. Инна пишет: «Завтра в семь. Не ругайся на меня. Он стал взрослым». Я улыбаюсь. Печатаю: «А я тоже. Ждём вас».
Вечер. Дом пахнет травами и мясом из духовки. Мама нервничает, но делает вид, что всё легко. Папа проверяет замки — привычка. Я ставлю бокалы на стол. Всё спокойно.
В шесть пятьдесят слышен мотор. Звук — низкий, уверенный. Папа открывает дверь.
Сначала Инна — светлая, пахнет духами. Потом Артём — спокойный, сдержанный. И потом — он.
Давид.
Не мальчик. Мужчина. Чёрная рубашка, пиджак, взгляд прямой. Двигается экономно, будто каждый шаг уже просчитан. Он здоровается с папой, кивает маме. И потом смотрит на меня. На секунду дольше, чем вежливо.
— Добрый вечер, — я держу его взгляд.
— Добрый, — отвечает он. Голос низкий, хрипловатый.
Он проходит мимо. От него пахнет кожей и холодным воздухом. Цепочка на моей шее дрожит. Я не отступаю.
Мы садимся за стол. Мама улыбается, раскладывая еду, папа шутит про компот. Все разговаривают легко. Я почти не слушаю. Я чувствую его взгляд. Он не жжёт, но проверяет.
— Ты чем занимаешься? — он спрашивает спокойно, не торопясь.
— Скукой, — отвечаю. — Бумаги, схемы, охрана. Иногда — учу девчонок драться.
— Учишь драться? — в его голосе едва слышная усмешка.
— Не драться, — поправляю. — Выживать.
Он кивает, уголок рта чуть поднимается.
— Значит, ты теперь тренер.
— А ты кто теперь? — я прищуриваюсь. — Всё такой же мальчик в пиджаке?
— Нет, — он смотрит прямо. — Теперь пиджак мой.
Мама кашляет, чтобы разрядить паузу. Артём переводит разговор на дорогу, папа шутит про старые болты на террасе. Все смеются. А мы продолжаем смотреть друг на друга, будто ничего вокруг и нет.
После ужина мы выходим на террасу. Ночь тёплая, фонарики горят мягким светом. Родители болтают, смеются. Я стою у перил, чувствую дерево под ладонью.
Он подходит. Не слишком близко. Но достаточно.
— Ты изменилась, — говорит тихо.
— А ты — нет, — отвечаю. — Всё тот же взгляд: «я знаю больше».
— Может, я и правда знаю, — он чуть склоняет голову.
— Тогда удиви меня, — я улыбаюсь краем губ.
— Это можно устроить. Но не сегодня, — его голос становится ниже.
Я чувствую его запах — кожа, дорога, что-то острое. Сердце бьётся ровно, но внутри искрит.
— Спокойной ночи, Диана, — он говорит, уходя.
— Спокойной? — я усмехаюсь. — Сомневаюсь.
Он поворачивает голову, встречает мой взгляд — и в его глазах блеск.
И я понимаю: да, игра началась.
Глава 2
Давид
Десять лет.
Столько меня не было в этом городе.
Мотор урчит спокойно, колёса глотают дорогу, а я смотрю в окно и пытаюсь собрать всё это время в одно слово. Бесполезно. Слишком много сделано, слишком много пройдено. Там, где я был — было жёстче, грязнее, тяжелее. Там не ждут, там проверяют. И я привык. Но вернуться… это другое.
— Ты прямо нахмурился, — голос матери вырывает меня из мыслей. Она улыбается, как всегда, когда пытается разрядить тишину. — Даже будто ещё выше стал.
— Он всегда хмурится, — отец усмехается с водительского места. — У него это наследственное. Я тоже так в его годы сидел — думал, что мир держу за горло.
— А теперь? — я приподнимаю бровь.
— Теперь я держу его за руку, — отец отвечает спокойно, но глаза у него цепкие. Я понимаю: он не просто играет словами. Он правда никогда не отпускал контроль.