Я лишь помню: она смотрела на меня так, будто решила всё за нас двоих.
Сейчас, спустя десять лет, я понимаю: это был первый раз, когда кто-то посмотрел на меня так. . Она смотрела так, будто я уже мужчина. Ей было шесть.
И в тот день, сам того не зная, я дал обещание. Не словами. Внутри.
«Я буду рядом».
Сегодня, когда я увидел её с этим кулоном… Всё вернулось. Но только сильнее. Тогда я краснел и прятался. Сегодня — я держал взгляд. Но внутри горело то же самое.
Я не мальчишка больше. И она — не девочка. Теперь игра стала настоящей.
Мама заходит в комнату без стука, как всегда. У неё свой способ — проверять, всё ли в порядке. Она смотрит на меня и улыбается.
— Думаешь о ней?
— О ком? — я даже не пытаюсь.
— О Диане, — мама садится на край кровати. — Ты сегодня молчал больше обычного. Я тебя знаю.
Я усмехаюсь.
— Ты думаешь, я тот мальчик, которого можно читать, как открытку?
— Ты мужчина, которого я растила, — отвечает мама. — И я знаю: внутри тебя есть то, что ты никому не показываешь. Даже отцу.
— Может быть, — признаю тихо.
Она касается моей руки.
— Только одно хочу сказать. Не бойся чувств. Ты слишком привык к холодным расчётам. Но жизнь — не только это.
Я смотрю на неё. И понимаю: она права.
Когда мама уходит, я остаюсь один. В темноте. Но кулон в её руках — я вижу его в памяти, будто светится.
Я хочу узнать, что она скажет завтра. Я хочу услышать её смех, её дерзкие слова. Я хочу проверить, осталась ли в ней та девочка, которая так нагло объявила мир своим.
И я хочу, чёрт возьми, чтобы она посмотрела на меня так же, как тогда.
Глава 4
Диана
Дом стих. Родители разговаривают где-то на кухне — тихо, будто не хотят мешать мне. Я закрываю дверь, снимаю платье и остаюсь в тонкой майке. Волосы расплетаю, они падают на плечи. И вот теперь — тишина. Только я и мысли.
Я смотрю в зеркало. Вижу там не ребёнка, не «дочку Маркуса и Софьи». Женщину. С прямой спиной, твёрдым взглядом, с телом, которое я научилась уважать. Я прикасаюсь пальцами к кулону. «Всегда рядом». Внутри дрожь. Сегодня он снова был рядом.
Давид.
Когда он вошёл в дом, будто воздух стал другим. Я видела мужчин — разных. В зале, на работе, на улице. Я знаю, как они двигаются, как смотрят. Но он… Он двигается так, будто мир его территория. И в его глазах нет сомнений.
Я чувствовала его взгляд за столом. Он будто проверял, а я — выдерживала. И выдержала. Я не девочка, которая мечтала о принце. Я женщина, которая знает цену обещаниям. Но когда он посмотрел на кулон — у меня сердце дернулось, как будто всё это время он и правда был «рядом».
Я ложусь в постель. Простыни холодные. Я закрываю глаза, но внутри всё горит. Вспоминаю, как он сказал: «Теперь пиджак мой». Просто слова. Но в них было то, что я всегда хотела слышать: уверенность, не игра.
Я улыбаюсь сама себе. Смешно: я же сама в шесть лет заявила, что он будет моим мужем. Все смеялись. А я не шутила.
И теперь хочу проверить — он помнит? Или делает вид, что забыл?
Моё тело реагирует быстрее мыслей. Я чувствую жар под кожей, сердце стучит быстрее. Его голос звучит в ушах — низкий, чуть хриплый. Его запах — кожа, дорога. Его близость на террасе. «Ты изменилась», — сказал он. А я — да, изменилась. Но не для того, чтобы отказаться от того, что было моим с самого начала.
Я поворачиваюсь на бок, прижимаю кулон к губам.
— Всегда рядом, — шепчу в темноту.
И в эту ночь я засыпаю не девочкой, мечтающей о будущем, а женщиной, готовой взять то, что решила много лет назад.
Давид
Я просыпаюсь рано. Привычка. Даже в тишине родительского дома внутри будто стоит будильник. Пять утра — глаза сами открылись. Потолок — белый, знакомый. Я когда-то засыпал, глядя на трещинку в углу. Она всё ещё там. Время многое меняет, но не всё.
Я встаю, прохожу босиком по коридору. Дом пахнет деревом, кофе и маминым жасминовым чаем — она всегда оставляет кружку на ночь в кухне. Я открываю окно: город просыпается. Те же крыши, тот же шум. Но теперь это всё — моё поле.
Отец уже ждёт во дворе. В спортивных штанах, майке, с полотенцем через плечо. В руках перчатки. Он кивает:
— Ты не изменился. Всё так же первым на ногах.
— А ты всё так же раньше всех проверяешь, кто готов, — усмехаюсь.
— Я отец. Мне положено.