Я отчаянно искал Бернарда и не находил. Подплывал то к одному, то к другому телу, зная, что скоро кровь привлечет морских хищников.
А потом я услышал предсмертную песнь сестры.
Защити… защити капитана…
Она верила, что я жив. И звала к маяку, тянула меня любовью к капитану, бесконечной, как океан, глубокой, как проклятая впадина. Вынырнув возле скалистого уступа, я едва успел пригнуться – разъяренный черный дракон набросился на меня.
Киса не понимал, кто друг, а кто враг. Полоснув меня когтями, зверь скрылся в море вместе с капитаном, истекающим кровью.
Песнь сестры оборвалась.
С трудом вскарабкавшись на камни, я заставил рыбий хвост утянуться, а костяные наросты – сгладиться. Попытался встать – и потерял сознание от боли.
Я завязал последний узел на волосах Джен и срезал прядь. Погребальное облачение готово, осталось только приманить чистильщиков. Они разорвут тело, и жизнь поглотит жизнь. Ах, эта гребаная жизнь!
– Закрыть портал – вот что нужно было сделать.
Я со злостью обернулся к Наставнику, еле сдерживая крик: рана до сих пор болела. Голубоватый огонь, покачивающийся над его головой, осветил наши лица. Старик отыскал меня на второй день. Приволок на маяк, подлечил, а потом преспокойно достал «Некромантов и драконов» и расставил фигуры.
И пока я не сыграл с ним партию, Наставник не отдавал мне портупею с кинжалами. Пока не зажили эти гребаные раны от когтей, не затянулись, оставив три белеющие полосы поперек груди, он не выпускал меня.
– Вы знали.
– Да, знал.
– И ничего не сделали.
– И ничего не сделал, – бесстрастным эхом отозвался он.
Я судорожно вдохнул, пытаясь остановить рвущиеся изнутри чувства. Буйные, как море в шторм. Дикие, как ветер, срывающий паруса.
«Месть, месть, месть!» – злобно кричал принц-меренайт, сын Веллинга III.
«Горе, горе, горе…» – скорбно выл моряк, семьсот лет ходивший под парусом «Красавца».
Ворчливый Бернард, которого было весело подначивать. Всегда по-глупому улыбающийся Бриан – сколько партий мы с ним сыграли в «Некромантов и драконов».
И моя суровая сестрица, отчаянно скрывающая влюбленность в капитана…
Они были моей семьей.
Я выхватил кинжал и вонзил его в землю. И еще раз. И еще. Почва была сухой и твердой, совсем не поддающейся. С шестым ударом кинжал наткнулся на камень и жалобно заскрежетал.
Бернард хотел бы остаться в земле. Он любил воду, уважал капитана, был хорошим корабельным мастером. Но пуще всего мой бормочущий друг мечтал о жилище из крепкого дерева, о саде, что разобьет собственными руками.
О земле, которая станет домом.
Редко, лишь украдкой мастер говорил мне об этом на кратковременных стоянках. «После, – всегда бормотал Бернард. – Только подсобим маленько капитану, а после…»
Когда кинжал разрыхлил землю, я отбросил его и принялся копать, долго, упорно, срывая ногти. Затем вновь взялся за клинок. И так, пока яма не стала велика настолько, чтобы я мог улечься в нее и свободно шевелить руками, улечься и еще одного уложить.
Я его и уложил.
А затем присыпал землей да камнями. Огонь горел, всю ночь освещая мои руки, под утро пропитавшиеся сухостью Сожженных земель. Я смочил их своими слезами, лившимися и лившимися…
На плечи легла скорбь, прижимая меня к камням могилы. Грубым, обтесанным ветром и временем. Да примет Ваи в свои объятия Бернарда…
Пришел рассвет, и я встал. Не раздеваясь, доплыл до края скалы, на которой горел маяк. Неторопливо вскарабкался по лестнице, оставив дорожку мокрых следов. Подошел к возвышавшемуся в человеческий рост кусту и надломил стебель, на котором распустился навстречу солнцу пронзительно синий бутон. Синий, как глаза Бриана. Из стебля потек алый, густой, словно кровь, сок. Ветер вырвал цветок из моих пальцев, и я проводил его взглядом.
Затем взял на руки легкое тело сестры и подошел к краю вздымающегося над морем утеса. Ее лица уже коснулась тень смерти – без воды оно иссохло и потрескалось, как маска. Я шепнул слова молитвы, призывая богодракона отвести ее в цикл.
И бросил в море.
Воды сомкнулись…
Я постоял, приглаживая взглядом лениво плещущиеся волны. И внезапно поразился тому, насколько четко они вырисовываются там, далеко внизу.
Посмотрел на небо. Чистое, голубое небо, которого, по преданию, жители Сожженных земель не видели вот уже тысячу лет. Только капитан Рейн мог развеять этот пепел, эту тьму, укрывавшую отверженных существ. Только он!..
Надежда затеплилась во мне и сразу погасла. Кто бы из дитто черного дракона ни снял темную завесу, ему бы понадобился не один и даже не десять драконов, да еще полный источник. А капитан Рейн лишился большинства своих зверей и был истощен.