— Может, у ребят займешь? — сказала Настя. — Сама понимаю, грех такое добро на толкучку нести. И купит еще какой-нибудь мазурик.
Но занимать было не у кого, все изрядно прожились в дороге, и Жернаков отправился на рынок, где торговали чем могли: часами, зажигалками, шубами, и даже кто-то продавал корову.
Проторчал он тут до обеда, но никто на его ящик с блестящими железками внимания не обращал. Чувствовал себя Жернаков прескверно: первый раз торговать вышел, прямо как на обозрение его тут выставили.
— Продаете? — спросил невысокий худощавый человек в железных очках. — И сколько хотите?
— Не знаю… — пожал плечами Жернаков. — Рублей, наверно, пятьсот. Или четыреста можно.
Человек присел на корточки, взял в руки резец для тонкого скола. И по тому, как он его взял, как рассматривал, Жернаков понял, что это — мастер.
— Золинген, — сказал человек в очках. — Полный набор. Отменная работа… Почему продаете?
— Почему? — усмехнулся Жернаков. — Потому что деньги нужны. Были бы не нужны, не продал бы.
— Понятно. Этому инструменту три тысячи цена, самое малое.
— Давайте тысячу и забирайте, — разозлился Жернаков. — Я сам знаю, что задарма отдаю.
— Хорошо, беру… Только придется ко мне домой зайти, денег мало взял. Я тут живу. — Он посмотрел на Жернакова и добавил: — Ты не сомневайся. Меня Артуром зовут, по фамилии Иочис.
— Пошли, — кивнул Жернаков. — Куда денешься?
Дом Иочиса стоял на краю города. Это был не дом, а терем. «Мастер, — снова повторил про себя Жернаков. — Хорошо хоть в дельные руки инструмент идет».
Но окончательно он утвердился в этой мысли, когда увидел янтарно-желтые лавки вдоль стен, большой поставец на гнутых резных ножках, высокое кресло затейливой и искусной работы и, как венец всему, — полированную шкатулку черного дерева. Жернаков даже языком прищелкнул: так она была хороша и опрятна, сделана с тонким пониманием и вкусом.
— М-да, — только и сказал он. — Умеешь…
Иочис ничего не ответил, достал из буфета колбасу, хлеб, бутылку, пригласил:
— Перекусим. Настоялся небось на барахолке. Варева у меня никакого нет, холостякую пока.
Они выпили по стопке. Иочис сказал:
— Вижу, ты в этом деле разбираешься. Да, умею… Есть у меня талант по части дерева. Тут уж скромничать не буду. Только пока не время еще, понимаешь? Это, — он обвел рукой комнату, — это все так, баловство. Обзавестись сперва надо, свободу себе создать, чтобы заботы житейские настоящему мастерству не мешали. А ты как, балуешься или по-серьезному с деревом занимаешься? Инструмент у тебя не для баловства.
— Я металлист, — сказал Жернаков. — Но считаю так, что и тут кое-что могу. Только вот я не понял — к чему ты про свободу?
— К чему? Потом поймешь, Петя, потом… Давай-ка еще по стопке.
Они просидели так часа два. Жернакову было приятно после всех дорожных мытарств спокойно поговорить с человеком, знающим ремесло, да и сам Иочис ему понравился — живой, горячий, хоть немного и старомодный: говорил иногда несколько вычурно и в свои тридцать лет выглядел старше.
— Ну, пора, — сказал, наконец, Жернаков, когда уже стало смеркаться. — Спасибо тебе, Артур. Выручил. И утешил хоть немного: хорошему мастеру стоящий инструмент отдавать не жалко.
— Не жалко? — Иочис встал и зашагал по комнате. — Врешь ты, Петр, жалко тебе до смерти. По ночам спать не будешь. Что? Ты мне не перечь, я тут хозяин. — Он немного охмелел, хотя этого почти не было заметно. — Не возьму я твой инструмент, он мне потом руки жечь будет. Денег я тебе дам, есть у меня деньги, накоплены. Погоди, не махай руками! Ты еще тут зеленый. Вот тебе тысяча, первые дни за глаза хватит, а устроишься — деньги пойдут! Тут это дело хорошо поставлено. Знаешь, один умный человек сказал: «Деньги — это отчеканенная свобода». Что, неправда? То-то. Настоящий талант, если его по пустякам, на хлеб расходовать — он как из решета худого просыплется. А его беречь надо!
Он пошел провожать Жернакова и по дороге, жестикулируя, развивал свою идею:
— Вот ты на меня, Петя, через пяток лет погляди! Ни от кого зависеть не буду, займусь деревом плотно, в самую сердцевину влезу — и будет из меня художник! А пока — заказы на стороне беру, побольше да подороже. Мне — капитал, людям — вещи добротные. Все к обоюдному удовольствию!