Одним словом, собрала Серафима свои платьишки и ушла к Даниилу Романовичу. Мать в слезах, отец валидол пьет. Бухгалтер заперся у себя дома: «Что-то теперь будет?» Зато в поселке оживление, предчувствие нового поворота событий. И правда: Серафима для начала отменила свадьбу. «Какая может быть свадьба, если отец родной разул-раздел, по миру пустил!»
— Егор, побойся бога! — снова взмолился Пряхин. — Как же не было? Ты же сам на свадьбе гулял, окаянная душа.
— Сдаюсь! — рассмеялся Коростылев. — Концовку я присочинил. Для драматизму. Но — было ведь? Было! Вы с тестем потом друзьями сделались, а Сима долго еще отца шпыняла: «Век тебе твой подарочек свадебный не забуду!»
Вечер в ресторане тем временем подошел к концу. Пряхин хотел было поехать к себе в гостиницу, но Коростылев сказал, что так люди не поступают, — пусть все разъезжаются, куда им надо, а они поедут к Коростылеву и будут беседовать вдвоем, как мужчина с мужчиной.
На другой день с утра Пряхин решил, что долг платежом красен: вчера Коростылев угощал, нынче его очередь. Болит, наверное, у Егора голова.
— Похмеляться будем, Егор Александрович? — сказал он, застав Коростылева на кухне. — Или сперва пиво?
— Бойкий какой, — засмеялся Коростылев. — Знаешь, за что казак сына драл? Не за то, что пил, за то, что опохмелялся. Садись, чаю налью. Потом повезу тебя город смотреть, я тебе храм покажу великий.
— Вези, — согласился Пряхин. — Пора и на культуру посмотреть. А твои-то храмы как? Построил уже чего?
— Мои? Идем, покажу. Благо, пока все на одном столе помещается.
Кабинет у Коростылева большой, с громадными, во всю стену окнами. «Из двух комнат переделал, — решил Пряхин. — Правильно. В просторе надо работать».
— Глянь-ка пока сюда, — сказал Коростылев, подведя его к стене, на которой висел аккуратный, сделанный тушью рисунок. — Узнаешь?
— Чего ж не узнать? Наш поселок. Ты смотри! Мудрая затея. Дома какие сочинил. Ничего. Слушай, а где же Колун-гора? Забыл, что ли?
— Про нее забудешь… — Коростылев показал в угол проекта. — Видишь, на месте Гнилого затона набережная. Это и есть бывшая сопка. Я ее взорвал и тем сразу сделал два дела: затон засыпал — это раз, поселку есть теперь куда вширь строиться, а главное — не будет больше «южака». По расчетам моего товарища, климатолога, именно эта сопка создает тот перепад давлений, который и образует ураганный ветер. Тебе нравится такое решение?
— Нравится, — сказал Пряхин. — Это по-моему. Чирик — и нету. Все равно как нарыв ножом вскрыть.
— И мне нравится… — Коростылев вздохнул. — А природе не нравится. Это теперь, Даня, просто рисуночек. Баловство. Ошибся мой приятель. Показал я проект одному ученому человеку. Знаешь, что получится, если сопку взорвать? Грунт через несколько лет вынесет в бухту, подходы к порту обмелеют. А самое скверное, что «южак» хоть и поубавится в силе, зато обрушится на прибрежную тундру, и ты понимаешь, какие гололеды начнутся? Так что рано я эту сопку похоронил, ее беречь да лелеять надо.
— Чертовщина какая получается, — сокрушенно сказал Пряхин. — Заманчиво ты это придумал. По нашим местам, я считаю, лучше, не придумаешь. Выходит, крест теперь на всем поставить надо?
— Даня, ты Даня, — улыбнулся Коростылев, которому искреннее огорчение Пряхина было приятно. — Пессимист ты, Даня. Погляди-ка лучше, что я тут из кубиков построил.
С этими словами он подошел к большому, похожему на бильярд столу, на котором громоздилось нечто закрытое покрывалом, осторожно снял его, и Пряхину увиделось зыбкое мерцание тонкого, как мыльный пузырь, купола, парившего то ли над марсианским городом, каким он его представлял себе по рисункам в журналах, то ли над одной из олимпийских деревень, во множестве виденных им по телевидению, — во всяком случае это было что-то не сразу понятное, и Пряхин подошел вплотную.
Коростылев стоял рядом, дымил папиросой.
— Город на заре, — негромко сказал он. — Роза ветров. Голубая мечта старых ревматиков. Девушки ходят в сарафанах, ребятишки копаются в песочке, пенсионеры стучат в домино. Энергичный товарищ Пряхин ловит рыбу в искусственном озере. И на все это благолепие сквозь пластиковый купол смотрит завистливая белая медведица с четырьмя медвежатами.
Сказал он это с легкой усмешкой, заранее вроде предупреждая, что судить строго не надо, чего уж там: кубики они и есть кубики, но можно было заметить, что Коростылеву вовсе не безразлично, как отнесется к этому Пряхин, потому что на этот раз он показывал свое творение не искушенному доке-специалисту, а человеку, которому в этом городе жить и которому этот город строить.